Сайт для тех, кто пытается решить проблему бродячих собак.
Тем или иным способом...
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 212»
Форум » Домашние собаки » Чтобы друг оставался другом » Александр Власенко. Секреты опытного дрессировщика.
Александр Власенко. Секреты опытного дрессировщика.
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:08 | Сообщение # 1
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

Волшебная палочка и заколдованный круг


Стек, в просторечии – хлыст, он же – волшебная палочка,
в русском народном фольклоре зовется также палочкой стукалочкой
и палочкой выручалочкой, а в советском носит неблагозвучное наименование
«умклайдет» (с ударением, кажется, на третьем слоге).




1

Доберманша Яра на день нашего знакомства представляла собой особу весьма упитанную, телесными объемами, наверное, даже отчасти превосходившую свою, не сказать чтобы особенно стройную в ту пору, хозяйку Светлану. В общем и целом, по московским меркам и тем более относительно других представителей ее породы, Яру можно было считать дрессированной. То есть обучению по некоторому количеству простейших навыков она в своей жизни подвергалась и, если пребывала в подходящем расположении духа, не со второй, так с третьей команды их выполняла. По большому счету, ни дурой, ни уродиной, ни дохлятиной ее назвать ни у кого язык бы не повернулся. В том числе у людей, которым доберманы еще меньше по вкусу, нежели мне. Хотя таковых, наверное, отыщется немного. А среди наших дрессировщиков любители доберманов если и встречаются вообще, то в ничтожном числе. Да и за что, собственно, любить их, нынешних, которым, почти на каждой дрессировочной площадке по заслугам лепят обидные прозвища: «дуремар», «дебилман», «до баран» и даже «барабан». Пожалуй, только сейчас, лет семьдесят спустя, стало совершенно ясно, почему на памятнике в Колтушах, воздвигнутом с подачи академика Павлова в честь лабораторных собак, изображен не кто нибудь еще, а особь из рода племени, в коем, как утверждают злые языки, вместе с хвостом и ушами купируются все до единой извилины. Потому что ни в одной другой породе, да что там – даже во всех остальных породах вместе взятых не найти равновеликого в процентном отношении количества особей, чье поведение определялось бы в столь значительной степени одними условными и безусловными рефлексами, порою даже без микроскопической примеси рассудочной деятельности (не считая разве что южнорусской овчарки, мопса, бассета, бладхаунда и далматина, которые пусть вряд ли сумеют оспорить у добермана его первенство по данной части, но на призовые места все же могут рассчитывать. Объективности ради все же отметим, что отнесение мопса и далматина к данной когорте не все дрессировщики признают актом вполне корректным: заслуживающие в их среде доверия экспериментаторы подвергают обоснованному сомнению гипотезу о принципиальной свойственности представителям этих уникальных пород хоть какой либо условно рефлекторной функции центральной нервной системы). И если доберманы преобладали в числе подопытных собак у вышеупомянутого академика, то без лишних разъяснений становится понятным, отчего Иван Петрович на протяжении многих лет упорно придерживался мнения, что, дескать, именно и только рефлексы лежат в основе поведения животных. Лишь где то к исходу дней уверенность его в том несколько поколебалась. Не потому ли, что тогда, наконец, Павлов познакомился и с другими собаками?

Интересная, конечно, получилась версия, но фактами, к сожалению, она не подкрепляется.

Факты говорят, что памятник – дело случая и что в экспериментах Павлова использовались большей частью дворняги, и что в те далекие годы доберманы были совсем совсем другие, не чета своим сегодняшним потомкам. Правда, до сих пор эпизодически встречаются собаководы, а среди них даже и дрессировщики, которые утверждают, будто в Германии все еще имеется небольшое количество доберманов из старых линий и будто работают они на загляденье здорово. А в подтверждение своих авторитетных слов готовы, мол, продемонстрировать видеозаписи таковой работы. Однако кому же в наше то просвещенное время, после спилберговских убедительно живых динозавров, придет в голову безоговорочно доверять каким бы то ни было фильмам! Никто, надеюсь, не сомневается, что в виртуальных проделках все вместе взятые заводчики и дрессировщики классному компьютерщику и в подметки не годятся. Хотя, с другой стороны, думаю, надежда увидеть когда нибудь настоящих рабочих доберманов теплится в душе у всех, кто в детстве или позднее читал о невероятных подвигах легендарного Трефа. Ведь порой и взрослым очень хочется верить в сказки.


Желание Светланы привести Яру к осознанию обязательности подчинения было вполне резонным. Кому приятно, если его собака полностью утрачивает слух и память в идеально неподходящие минуты прогулки? Ну что ж, если надо, значит, надо: как любой на моем месте профессиональный дрессировщик, я всегда рад помочь хорошему человеку, тем более за деньги.

Посмотрев несколько минут на то, как беспомощно хлопает глазами Светлана, и вместе с нею ожидая и гадая, согласится ли ее Яра (и через какой промежуток времени) исполнить требуемые команды, без колебаний выношу точный диагноз:
– Для начала, – говорю, – на жучке нужно перебить блох…
Чувство юмора у Светы не сработало:
– Да нету, – отвечает растерянно, – у нее никаких блох!
– А ты тщательнее поищи, – настаиваю я на своем и протягиваю вперед ручкой стек. – Но можешь и не искать, я тебе и так скажу, где они скрываются: на спине и на крупе. Так что лучше всего действуй по принципу ковровых бомбометаний или обстрела по квадратам. Только учти: блоха – насекомое крепкое и слабым ударом ее не убьешь!

Тут и обнаружился камень преткновения, в который до сих пор упирались Светины потуги воспитать Яру. Ну не могла она пересилить себя и приложиться стеком к Яриному организму с силой, пропорциональной степени упрямства и распущенности хитрой животины. То есть на словах то Светлана готова была раскатать свою суку по всей поверхности континента тонким слоем в три молекулы. А на деле размах у нее был с рубль, а удар с копейку. Два почти часа я пил пиво и деликатно уговаривал мягкосердечную клиентку не церемониться с применением телесных наказаний. Обилие качественного пива есть залог успешной инструкторской работы. Почему, думаете, лучшие по дрессировке собаки всегда были в Германии, Чехии и Словакии? Именно, именно поэтому! Хорошее пиво, употребленное в умеренных количествах (не более литра в час), обладает замечательным транквилизирующим действием. Инструктор, соблюдающий правильную дозировку прекрасного напитка, не нервничает, не сердится и не кричит на безмозглого хозяина идиотской собаки, не рекомендует ему посетить проктолога на предмет определения места, откуда у него, хозяина, растут руки, а сделав очередной добрый глоток ячменного нектара, в сто двадцать пятый раз мягко и незлобиво укажет на ошибки и попросит еще раз повторить прием. В конце концов я здраво рассудил, что в некоторых случаях, наподобие нашего, использование методов парфорсной дрессировки оправдано касательно не только собак, но и собаковладельцев тоже. Привязав доберманшу, Светлана подошла ко мне. Я попросил ее ударить меня стеком по бедру так же точно, как она бьет свою собаку. Чуть ли не со свистом рассекши воздух, стек прикоснулся к моей ноге нежнее страусиного пера. Я покачал головой:
– А сильнее ударить ты можешь?
– Могу.
Но и в этот раз не смогла.

Забираю бесполезную в ее руках игрушку, говорю: «Смотри, как надо», – и наглядно это демонстрирую. Светлана с визгом высоко подскакивает и с кошачьим шипением опускается на землю. Возвращаю ей стек:
– Повтори.
Повторила! Хоть я и сдвинулся немножко под удар, и под джинсами у меня, по зимнему времени, пододеты были теплые тренировочные шаровары, а – почувствовал. Синяк после выплыл приличный.

А зато как быстро Яра поняла, что лафа кончилась! То она в ответ на слабые прикосновения стеком уже корчила обиженные гримасы, и хозяйка в волнении готова была на любые компромиссы, лишь бы родная собачка не расстраивалась так сильно, а то на каждую мою суфлерскую подсказку «Бей!» Светлана угощает ее звонкими щелчками, безо всяких более сомнений и сопереживаний, и тут хочешь или не хочешь, а приходится повиноваться – мгновенно, четко и не пытаясь никого обвести вокруг пальца.

Стали разучивать посадку из движения. Яре новшество не по душе, на ходу садиться не желает, тем более что после подачи команды она остается вне поля зрения хозяйки, а потому и есть ей резон выжидать, пока Светлана не повернется и не пригрозит волшебной палочкой. Какой никакой, а все же компромисс!

Не одна Яра такая хитрая. Из нынешних собак этот фокус проделывают двенадцать на дюжину. Объясняю Светлане, как сразу после команды наносить удар стеком из за спины. Для этого вооруженную правую руку нужно держать буквально у левого локтя. Кажется, поняла. Пока пробовали без Яры, все вроде бы у Светланы худо бедно получалось. Но вот повела она собаку, командует: «Сидеть!» – и бьет, но – мимо. Гляжу, руку не заводит далеко за спину, держит у правого бока. Оттого стек, соскальзывая по выпуклостям фигуры, опускается сильно сзади от требуемого. Хлебнув пива, еще раз заостряю Светино внимание на технике выполнения этого удара. На повторе эффект нулевой по той же самой причине.
– Ничего не поделаешь, – говорю, – придется для тебя, Светлана, стек другой формы смастерить.
– А какой? – спрашивает.
– Смотри сюда.

И вычерчиваю на снегу приспособление в виде татарского боевого лука, каждое плечо которого сильно выгнуто вперед.
– Такой, – объясняю, – ни за что цепляться не будет!
Через секунду под Светланиными очками сверкнули синие молнии. А я отпрыгнул сразу метра на два назад, ведь в руках у нее оставался хоть и простой по конфигурации, но очень крепкий стек, который уж теперь то Светлана готова была применить без малейшего промедления и жалости!




2

Флойд, могучий коричневый доберман, и так не мал размерами, а рядом со своей очень невысокого роста хозяйкой выглядит настоящим гигантом. Собака красивая, однако не слишком управляемая. Не знаю, как зовут чудака, под руководством которого изначально велась Флойдова дрессировка, но надеюсь, что потомства он после себя не оставит. Да он и сам, похоже, к размножению не стремится. По крайней мере, поступки его о том свидетельствуют. Сперва Флойда он растравил на рукав, а затем стал учить работе в пах. Посчитав, что нужный результат достигнут, решил устроить проверку, напав на Ларису, владелицу Флойда, из за кустов. Но почему то вздумал обойтись при действии из засады одним лишь рукавом. Склеротик, наверное. А Флойд оказался не настолько туп, чтобы кусать защищенную руку. Жаль, конечно, но вроде как ничего этому кандидату в книгу рекордов Дарвина не оторвал из того, что оторвать, безусловно, следовало бы.

Поначалу Флойда привезли ко мне на занятие по защите. А там присутствовал еще один добермашка, именем Бустер, которого я перед тем провел по полному курсу послушания. Бустер был во всех отношениях законченным доберманом. Так сказать, квинтэссенцией породы. Небольшой, великолепно физически развитый, неимоверно темпераментный и скоростной. Но зато как раз из того разряда природных явлений, что отлично иллюстрируют диалектический закон перехода количества в качество. То есть здесь уже отчетливо просматривалось превращение плоских костей черепа в одну большую трубчатую наряду с соответствующим изменением содержимого черепной коробочки. Один за другим осваивая навыки послушания, Бустер ни единого раза не прошел через этап понимания того, что он делает. Но поскольку хозяева старательно и не жалея времени занимались с ним, множественными повторами удавалось без особых ухищрений надежно вбивать все, что нужно, в их далеко не блистающую умом собаку. На том самом, не к ночи будь помянутом, условно рефлекторном уровне. А немного позже Бустер изумительно освоил работу против человека: летел стрелой, при сближении выполнял несколько финтов и врубался полной пастью в пах или бедро, не получив от фигуранта не то что удара, а даже ни касания рукой или ногой. В общем, пример идеальной спортивной собаки. Но хозяевам то его нужна была собака не для спорта, а для дома. Дома же, оставленный в одиночестве, Бустер неуемно громил все, что поддавалось его зубам. И в итоге был отправлен за тридевять земель в подарок людям, кои обещали обеспечить круглосуточный за ним присмотр.




Доберманы друг другу страшно не понравились и швырялись в драку, насколько то позволяла длина поводков. Хозяйка привязывала Бустера к дереву в пяти метрах от Флойда, как вдруг упустила его. Бустер немедленно прыгнул, но на взлете был настигнут командой «Лежать!», которую рявкнул его успевший мгновенно среагировать хозяин. Упав на землю в шаге от жадно рвущегося навстречу Флойда, Бустер завертел головой, в равной степени удивленно и безуспешно пытаясь понять, что же такое и почему его организм только что сделал. Воспользовавшись плодами сокрушительной победы рефлекса над мыслью, хозяева возвратили Бустера на исходную позицию. А Лариса, удерживая Флойда за ошейник, долго еще пыталась привести в подчинение то свои безмерно вытаращенные глаза, то самопроизвольно отпадающую челюсть. Относительно успешно справившись с этим делом, она не колеблясь и сразу решила, что ее драчливому доберману еще один небольшой курс послушания нисколько не повредит.

Флойд наверняка представлял себе собачий рай местом, где можно не вылезать из драк от рассвета до заката. Пары от постоянно кипевших в атлетичном доберманьем теле сил мигом затуманивали кобелюке разум, как только в пределах его зрения оказывалась посторонняя собака. Без поводка прогулки с ним давно уже стали невозможными, да и на поводке бывало всякое. Не единожды после мощного Флойдова рывка к очередному врагу, миниатюрной Ларисе доводилось испытывать краткую радость свободного полета и длительно ноющие последствия приземления на фюзеляж. И воздухоплавание это ей крепко надоело – наряду с неизбежными расходами на лечение не успевших удрать собак. Надоело настолько, что Ларису, почти до дна исчерпавшую свои запасы гуманизма, всего за несколько минут удалось обучить способу передачи особо ценной информации Флойду с помощью азбуки Морзе с использованием стека в роли телеграфного ключа, а коричневой шкуры в качестве приемника сигналов. Быстро достучавшись таким образом до собачьего сознания, мы добились прежде всего выполнения укладки в режиме, близком к автоматическому, как из движения у ноги, так и на некотором удалении воспитуемого от его владелицы. Безупречная укладка нужна была как отправная точка на пути отучения Флойда от драк. Необходимость принятия таковой позы подчинения на глазах у других собак вызывает у доминантного кобеля жуткий моральный дискомфорт. Кому же приятно унижаться перед соперниками?

Привить Флойду пацифистское мировоззрение я, конечно, не рассчитывал: время для того было безнадежно упущено. Но сделать так, чтобы далее десяти метров он на посторонних псов не обращал внимания, представлялось реально достижимым. Указанная дистанция Ларису вполне устраивала, ибо окрестные собачники, не на словах знающие о буйствах Флойда, давно уже и привычно держались со своими питомцами на гораздо большем от него расстоянии.

На последующих двух или трех занятиях мы бесконечно повторяли всего лишь два варианта выученного приема: укладывали Флойда, как только он устремлял свой взгляд на любой потенциальный объект атаки и еще когда он удалялся от владелицы на полную длину десятиметрового поводка. Поначалу Лариса громко подавала команду и застывала с вытянутой вверх рукой, сжимая в ней, в зависимости от ситуации, то стек, то метательную цепочку. Кстати, этот жест – вертикально поднятая правая рука – используется в дрессировке охотничьих собак, и он несравнимо удобнее для работы, чем принятое в российском служебном собаководстве махание той же рукой вперед и вниз. Если доберман медлил с падением на землю, карающая десница прикладывала к нему имеющийся рабочий инструмент, иногда и неоднократно. Пару раз Флойд все таки рискнул своим здоровьем и кидался к собаке, невзирая на прозвучавшую команду. Но поводок, пристегнутый к парфорсу, держал я, и мы с Флойдом поиграли немножко в ковбоя и мустанга. А Лариса, в свою очередь, провела рекомендованные ему для восстановления слуха и памяти сеансы физиотерапии. Результат показал, что назначенное против доберманьих бзыков лечение, пусть оно ничуть не отклоняется от традиционно прописываемого мною рецепта, однако ж и здесь самое верное.
Когда Флойд послушно ложился, Лариса, немного приблизившись, хвалила его и отпускала. Вскоре пес, отходя на предельно допустимое расстояние, начал самостоятельно останавливаться и садиться, готовясь услышать неизбежную команду. А потом и вовсе перестал отдаляться сверх установленного радиуса невидимого круга. За правильное поведение его, конечно, поощряли. Заметив же издалека другую собаку, Флойд добросовестно отворачивался от нее к хозяйке, улыбался, как умел, и покачивал обрубком хвоста: видишь, мол, кроме меня никаких других собак здесь нет!

Вот ведь, хоть и доберман, а вывод для себя сделал самый разумный и правильный.

На этом мы и завершили наши занятия. Драться Флойду, понятное дело, все равно очень хотелось, но, насколько мне известно, с тех пор от него попадало только тем собратьям, которые, не подозревая о существовании заколдованного волшебной палочкой круга, сами нарушали границы собственной безопасности.

А вы и вправду поверили, что я к доберманам плохо отношусь? Нет? В любом случае – правильно сделали. Я ведь еще и не такое могу о них порассказать. Как, собственно, и о любой другой породе. Нет для меня пород любимых. И вообще, я не слишком люблю собак. По крайней мере, не всех. И людей тоже – не всех. И даже не всех женщин. Люблю только хороших.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:12 | Сообщение # 2
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

Истинный дог


Чудное место на северо-западе Москвы – огромный луг промеж двух радиально расходящихся микрорайонов, счастливо уцелевший, к радости местных собачников, среди окружающих его со всех сторон благ цивилизации. Тишина, покой и простор. В общем, едва ли не райский, с точки зрения вышеуказанной категории народонаселения, уголок, где даже физкультурники отчего-то немногочисленны (к вящему усугублению все той же радости). Там проводил я в прелестный летний вечер очередное дрессировочное занятие по курсу послушания. Группа, с которой довелось тогда работать, состояла из кучки дерганых доберманов, среди которых затесался двухлетний черный дог. Дог не из тех, на ком восхищенно останавливается глаз: невеликого роста и легкого телосложения, без признаков атлетизма, а скорее субтильный и, в целом, обликом напоминающий не столько джентльмена во фраке, сколько побочного его сына от компрометирующей связи. Из несомненных внешних дожьих достоинств у него можно было отметить, пожалуй, только прекрасно сбалансированные, грациозные и эластичные движения – качество, ныне встречающееся в долговязо-брылястом племени исключительно редко, даже у собак, размерами и статью куда более похожих на правду. Но зато к концу первого дня нашего общения, присмотревшись, я с большим удовольствием убедился, что уж чем-чем, а настоящим породным характером судьба моего нового знакомца вовсе не обделила. С виду бастард бастардом, а между тем душевным благородством окутан, что королевская корона сиянием.

С какой высокородной учтивостью дог принимал любые эмоции и действия своей хозяйки, как ненавязчиво, без малейшего проявления угрозы, но вместе с тем обязательно оказывался между нею и всяким неосмотрительно приближающимся человеком, точными словами передать трудно. Скажу так: много лет уже в догах разочарованный, я не раз ловил себя на откровенном любовании почти забытым видением. Отключившись от реальности и потеряв нить занятия, стою с откляченной челюстью и глаз отвести не могу. Все в нем было исполнено духа породы: внимательность плюс приличествующая собаке из высшего общества сдержанность, некоторая, может быть, медлительность в процессе принятия решений, но и непреклонность в их воплощении. А уверенное спокойствие знающего цену своей шпаге рыцаря прямо-таки отчеканено аристократическим гербовым знаком. Впрочем, если кто настоящих догов когда-либо встречал, тот для себя мой рассказ дополнить, думаю, сумеет и самостоятельно, ибо такие доги тем похожи друг на друга, что держатся будто лейб-кирасиры в дворцовом карауле, вызывая уважение к себе больше не показной, не внешней, а внутренней мощью, и впечатление в памяти оставляют ни с чем не сравнимое.

Хозяйка у нашего кабальеро (хотя о собаке, наверное, лучше сказать «кобельеро») по натуре была какая-то доберманистая. Или доберманутая. Ну, в смысле, двигательные нервные импульсы у нее запитывались напрямую от автономного источника, а мысли, блуждая по закоулкам центральной и по ответвлениям периферической нервной системы, вследствие этого либо постоянно отставали от поступков, либо входили с ними в противоречие, и неизвестно еще, какой из вариантов в итоге оказывался хуже. Ошибалась она сплошь и рядом и едва ли не всегда за свои ошибки, вспылив, торопилась наказывать ни в чем не повинного пса. Необузданные ее порывы удавалось тормозить, к сожалению, не каждый раз. Как правило, такое хозяйское поведение, если его не пресекать на корню, в скором времени влечет за собой полное нарушение взаимопонимания в обучаемой паре, психическую перегрузку собаки и прочие прелести. Тем занятнее было мне видеть, каким образом дог, давно привыкший к странностям своей хозяйки, терпеливо пытался помочь в дрессировке себя ею. Безуспешно попробовав уловить смысл требуемого приема в ее неумелых педагогических потугах и видя, что удерживать в подчинении свои нервы слабая женщина уже не в силах, пес, избегая дальнейшей путаницы, начинал неспешным, но последовательным, а то и многократным перебором возможных вариантов искать то, чего она на самом деле хочет. И шаг за шагом постепенно формировал нужное движение, а потом и навык. Получая в ходе длительного своего эксперимента бесчисленное множество бездумно выдаваемых рывков и шлепков, дог стоически не обращал на них внимания, насколько то было возможно, а ориентировался исключительно на похвалу правильным действиям. А если уж хозяйка совершенно выходила из себя, он как мог ее успокаивал: лизал руку, мягко толкал мордой, заглядывал укоризненно в глаза. Снисходительным отношением к своей владелице умный зверь напоминал добродушного, флегматичного дядю, случайно оставшегося присматривать за чужим избалованным ребенком, закатывающим истерику за истерикой. И пусть хозяйка сто раз была неправа, но дог любил ее всепрощающей и всеоправдывающей любовью. Она находилась под его опекой, а за гранью этого для дога, который не по названию дог, а по званию, смысл жизни отсутствует.

В конце концов, разумеется, совместные усилия, мои и дога, не могли не дать нужного результата, и женщина научилась управлять собакой. Жаль лишь, что так и не научилась ее понимать.

Тем вечером, с которого я начал рассказ, мы часа полтора потратили на отработку выдержки. Обычное упражнение «в линию», когда собак то одновременно, то порознь оставляют сидеть, стоять либо лежать из движения бегом, а хозяева удаляются на более или менее значительное от них расстояние. Завершали это дело пятиминутной разлукой на дистанции в пятьдесят метров. Доберманы по сему поводу нервничали, ныли, чем заводили друг друга еще сильнее, и время от времени кто-нибудь из них срывался с места, провоцируя остальных бежать следом. Дог, естественно, был в этой компании самым уравновешенным, но за всей стаей и он пару-тройку раз уходил к хозяйке. Кому терпежу не хватало, тем хозяева добавляли нужную дозу через задние ворота и силком возвращали на покинутую позицию. И вот что тут случилось. Только-только собакам навешали горячих, в том числе и догу, и лежит наш герой с самым твердым намерением не поддаваться более ни на какие анархические призывы, как вдруг вдалеке появляется непонятно что за мужичок и держит курс прямиком в сторону хозяев. Увидел его дог, и доберманы тоже увидели. Но с доберманов взятки гладки – они существа инстинктивные и рефлекторные, к самостоятельному мышлению мало способные. А дог, если это дог, а не подделка, – за все в ответе. Посмотрел он на хозяйку, потом на мужичка – а тот приближается! – и снова на хозяйку. Вздохнул сокрушенно: да знаю, мол, что нарушение дисциплины карается по попе, однако ж делать нечего, долг требует исполнения! Встал решительно, вышел вперед и вызывающе преградил издалека путь незнакомцу. С любой стороны по нему отчетливо и самыми крупными буквами читалось: «Я – дог, и ты здесь не пройдешь!» И столько экспрессии было в его скульптурной позе, что любому, кто хоть капельку разбирается в собаках, при мимолетном даже взгляде стало бы яснее ясного: если и есть на белом свете истинный дог, то как раз он здесь сейчас и стоит!

…Слава Богу, успел я тогда перехватить разгневанную непослушанием договладелицу, не дал свершиться несправедливости.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:14 | Сообщение # 3
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

«Дикая звер», железная фрау и летающая тарелка


Это было вскоре после павловской реформы, одним махом разорившей среди прочих журнал «Кинология-информ» и, соответственно, оставившей главного редактора, то есть меня, без работы. Вышибленному в результате сего разбойничьего акта из журналистики, мне совершенно расхотелось впредь хоть в чем-либо сверх неизбежного зависеть от слишком много себе позволяющего государства, а потому пошел я на вольные хлеба – вернулся к частной дрессировке. И буквально через пару месяцев возобновленной практики счастливый случай свел меня с клиентом, о каком можно только мечтать.

Встречаемся в офисе по указанному адресу. Представительство одной из самых известных в мире компаний. О моем приходе доложили, жду. Невысокая, хрупкая женщина околопенсионного возраста. Здесь все к ней обращаются «фрау Лола». При ее появлении разговоры сотрудников затихают на полуслове. Так разом смолкают воробьи, завидя ястреба. Властный, цепкий взгляд, под которым сразу хочется проверить, везде ли застегнуты пуговицы. Решительное, крепкое рукопожатие. Говорит по-русски с сильным акцентом, порой путая рода и падежи. Фразы строит то на немецкий, то на английский лад. Посмотрела на часы:

– Через двадцать минут едем, извините. Подождать можно здесь. Чай, кофе?
– Спасибо, нет.

Ровно через двадцать минут, тютелька в тютельку, мы выехали на чемоданообразном «Вольво» в Архангельское, где фрау жила на даче. Всю дорогу она подробно меня расспрашивала, углубляясь в детали, о многом, что касалось процесса дрессировки, подготовки и построения занятий, о нюансах поведения лаек – а обучать мне предстояло восточно-сибирскую лайку. Свою дотошность объяснила позже: когда-то давно держала хорошо вышколенных боксеров.

Мол, много времени прошло, все забылось. Ха, как же, эта разве забудет! Разумеется, выявляла уровень моей компетентности. Но все верно, так и надо делать, прежде чем доверять незнакомому, пусть как угодно распрекрасно аттестованному человеку свою собаку. А память у нее – мне бы такую. В пути раз десять звонили ей, да раз пять звонила она. Но всегда, выключив мобильник, фрау Лола возвращалась точнехонько к тому моменту, на котором наша беседа прерывалась. А послушав, как она разговаривает по телефону, я окончательно утвердился в мысли, что мозги у моей клиентки не просто присутствуют в большом количестве, но еще и образцово-показательно организованы.

Приехали. Знакомлюсь с представителем довольно редкой в Москве породы, коего кличут Байкалом. Месяцев восьми, некрупный, верткий, бурого окраса, шибко темпераментный и лизучий. Выясняется, что получен он в подарок с полгода назад. По каким-то особо хитрым причинам фрау Лола отвертеться от презента не смогла. А теперь с псом возникли проблемы. Как положено от природы, у него проснулись охотничьи инстинкты, начал он на прогулках убегать иногда за километры в поиске белок и, найдя, часами их страстно облаивает, домой до вечера не возвращаясь. А возвращается – только чтобы поесть. Причем в дверь не всегда и за кусочек войти изволит. Приходится его на улице на мясо подманивать, брать за ошейник и заводить внутрь. Опять же, в доме наружную дверь открытой оставлять не следует – при первой возможности хищник может слинять. А жить-то Байкалу в более или менее близком будущем предстоит в Вене, где по паркам бродит живность самая разнообразная, но вся – полуручная, на которую с лайками охотиться там не принято. И вообще, в Вене собаки, как правило, хорошо воспитанные, не то что этот, по выражению его хозяйки, при этих словах всегда одинаково с возмущением всплескивавшей руками, «дикая звер», даже на поводке ходить умеющий только неровным зигзагом.

Из разговора довольно быстро вырисовывается картина, чему и на каком уровне должен быть обучен юный обалдуй. Первым делом, конечно, послушанию. По обычному курсу, без особых наворотов, но предельно строго и надежно. Затем защите и охране, поскольку взамен несбыточных лаячьих надежд на пушной промысел Байкалу могла быть предложена только эта полезная функция. Не настолько ему от природы и породы свойственная, но ведь тоже связанная с убийством, пусть почти всегда лишь ритуальным. Ну и в целом желательно, чтобы результаты обучения хоть как-то соотносились с принятыми в Европе нормативами дрессировки. Итого сошлись на ИПО, международном курсе дрессировки, построенном без игрулек, а по-серьезному, с учетом означенных практических потребностей: послушание – на парфорсе, а защита – на злобе.

На первом же занятии я был потрясен разительным контрастом между психологией фрау Лолы и всех прежних моих клиентов. С нашими соотечественниками проводить какие-либо вводные инструктажи, теоретические занятия, тренировки по владению снаряжением в отсутствие собаки (аналоги которых в авиации называют «пешим по-летному») обычно оказывается делом почти, а то и совершенно напрасным. Русский человек в силу, наверное, своей избыточной эмоциональности и все заслоняющей сердечной широты в обучении требует особого подхода.

Слово, начертанное на бумаге, он воспринимать-то воспринимает, но – как пришедшее из иного мира, то есть с реальностью сопоставить его он далеко не всегда способен. Устная речь для него, умеющего виртуозно передать суть сколь угодно сложного вопроса (да хоть бы и философского!) посредством ограниченного набора всем знакомых выражений, имеет слишком много смысловых оттенков и подтекстов, из которых он наверняка выберет не тот, что нужен, а только близкий к его собственным, чуть ли не сызмальства определившимся взглядам. (Кстати, неспроста кем-то исключительно верно было подмечено, что у нас в народе каждый и так знает, как надо дрессировать собак, воспитывать детей и управлять государством. Жаль лишь, не у любого это равно хорошо получается.) Наглядный пример в ходе занятия впечатляет люд почти всегда гораздо больше. А вот понятнее всего исконному русаку становится, если дозволить ему изучаемый предмет пощупать своими руками. Похоже, что наше национальное чувство – осязание. Потому лучше всего до русских мозгов смысл доходит через руки. Ну а если при этом, согласно общепризнанной оригинальности менталитета, истинно наш человек с размаху чего-нибудь напортачит – тогда уже доходит через другое, более чувствительное место, откуда и пошло неизвестное остальному миру понятие «задний ум».

Что же до фрау Лолы, то она с превеликой готовностью восприняла мое предложение о занятиях без собаки. Даже выразила сомнение, хватит ли ей всего двух таких уроков. И представьте себе, не только под моим наблюдением, но и самостоятельно, по пятнадцать минут в день – об этом мне тайком докладывала ее горничная – тщательно отрабатывала удары стеком, сбивая разложенные на низкой мебели бумажки, тренировалась дергать разными способами поводок, к которому вместо собаки была привязана диванная подушка, вызубрила полагающиеся жесты и команды на немецком языке. А когда я, оценивая итоги домашнего задания, заметил ей, что команды следует произносить выразительнее, меняя громкость и тон в зависимости от ситуации, и порекомендовал упражнения перед зеркалом, пунктуальная женщина, несмотря на занятость, честно выкраивала каждый вечер еще по четверти часа, отправляла горничную с Байкалом на прогулку (чтобы не травмировать собачью психику), а сама в голос кричала, рычала и шипела на свое отражение, добиваясь необходимой убедительности. Зато через три дня по этой части у меня не осталось ни малейшей к ней претензии.

Разные бывали у меня клиенты, в том числе и такие, кто по многолетней привычке начальствовать подавал команды собаке тем же ровным и бесстрастным голосом, что и приказания своим подчиненным по службе. Давно сложившийся стереотип в дозировании наружного проявления эмоций взрослому человеку преодолеть очень трудно. И «разговор с зеркалом» для этого – лучшая форма аутотренинга. Но изо всех одна только фрау Лола вырабатывала правильные интонации указанным способом вне моего контроля. Другим то ли неудобно было лицедействовать наедине с собой, то ли несолидно, либо они считали, что обойдутся и так, однако же из-за недостаточной предварительной подготовленности у них и дрессировка впоследствии шла не в пример корявее.

Рассказывать о том, как продвигалось обучение Байкала послушанию и следовой работе, в общем-то ни к чему. Все получалось вполне обыкновенно, не лучше и не хуже, чем с любой другой умной, своевольной и довольно-таки распущенной собакой. Обоняние, конечно, у него было отменное, куда острее, нежели у среднестатистической немецкой овчарки. Потому давность следа пришлось увеличивать очень быстро. Но вот что упомянуть стоит особо. Поскольку мне, как выяснилось, предстояло в недалеком времени растравливать Байкала на себя, вскоре пришлось резко ограничить мои с ним непосредственные контакты. Более того, когда пес пытался меня поприветствовать при встрече либо привлечь к себе внимание, я делал вид, что в упор его не вижу. Лайчук воспринял изменение моего поведения несколько растерянно, а потом стал относиться ко мне с каким-то сомнением, как к пришибленному из-за угла пыльным мешком. Даже после начала занятий по защите сомнения эти все никак не выливались в открытую враждебность, а надолго застряли в стадии серьезных подозрений насчет благонадежности, и лютой ненавистью это обернулось еще ох как не сразу.

Впрочем, печальная повесть об испорченных между мною и Байкалом отношениях заслуживает более подробного изложения.

Сам по себе «дикая звер» к людям был настроен крайне дружелюбно и ласково. Кусать меня он решился только после довольно длительной выдержки на голодной диете, когда я стал забирать у него буквально изо рта выданную ради такого случая большую и аппетитную кость. Причем удовлетворительную по силе хватку мне удалось вызвать, лишь назойливо подщипывая Байкала при каждом удобном случае за гачи и пах. Хватка у него была от природы самая что ни на есть лаячья – быстрая, режущая, но мелкая и непродолжительная. Со временем он приучился захватывать дрессировочный рукав или же защитную манжетку глубже, с трепком, но все равно не полной пастью, так что на занятия с ним я брал легкий тонкий рукавчик, предназначенный для растравки щенков.

Вскоре Байкал понял, что в моем присутствии спокойно погрызть косточку все равно не удастся и что лучшим способом обеспечения собственной безопасности, а равно и сохранности ценных продуктов питания является превентивная яростная и продолжительная атака на меня, покуда я, после борьбы, не покину, хромая и стеная, поле брани или не замру, в бессилии раскинувшись на земле. Но и тогда бдительность терять противопоказано, иначе, стоит лишь переключить внимание на лакомое блюдо, зловредный враг тут как тут оживает и вновь портит собачий аппетит. А нужно дождаться, когда хозяйка, прихватив косточку с собой, отведет одержавшего победу героя на территорию, недоступную подлому противнику, и там вручит храбрейшей на белом свете собаке, рассыпаясь в дифирамбах, отвоеванную с боем вкуснятинку.

Вслед за этим, чтобы пес не зацикливался на мысли о жратве, мы косточку подменили миской, за которую он, естественно, все равно рвался на меня в драку, но зато не так торопился вернуться назад, поскольку знал об отсутствии внутри нее полезного содержимого. И пока Байкал окончательно не расхрабрился, добились облаивания фигуранта, спрятавшегося в укрытии. Перед одним из укрытий (а в качестве таковых специально для наших занятий честь по чести соорудили три переносных шалаша) я ронял миску, предварительно внаглую похищенную, а сам, спрятавшись в оное укрытие, к тому же отгораживался от возможного нападения ширмой, закрывавшей меня до пояса. Варьируя дистанцию пуска, работу на длинном поводке и без поводка, скорость приближения хозяйки и расстояние, на котором перед шалашом оставлялась упомянутая емкость, получить нужный результат оказалось делом нехитрым. А еще в руках у меня был длинный прутик, который, если зверь снижал активность облаивания, я протягивал к святому для всякой любящей покушать собаки предмету.

Когда же прием затвердился в песьей памяти, мы стали обходиться и без миски, и без ширмы. В общем, Байкал очень скоро суть задачи постиг, быстро обегал укрытия, находил меня и сварливо облаивал, иногда норовя подлезть под шалаш с тыла. Конечно, постиг лишь в первом приближении, не умея пока как следует кусаться и потому только не решаясь напасть спереди, а вовсе не по причине отличной обученности.

Однако же надолго стопориться исключительно на облаивании не стоило, чтобы у собаки не закрепилась привычка обходиться при конфликтах с двуногими врагами одним брехом. Приспела уж пора и настоящим свирепством заняться. Но Байкалу совсем не хотелось преследовать и кусать меня, удаляясь от безусловно любимой косточки либо от условно любимой миски более чем на три метра. Ну что ж, если гора не идет к Магомету… Стал я тогда у голодной, как обычно, собачки то тот, то другой из сих обожаемых ею предметов из-под носа нахально утаскивать, а отбежав на некоторое расстояние, изображать процесс сладострастного пожирания. Разве найдется среди психически здоровых такой кобель, кто на пустой желудок столь гнусное издевательство вытерпит? Байкал был целиком и полностью адекватен, а потому, возмущенный и отпущенный, несся ко мне, изрыгая и рык, и стон, и благородный гнев. А уж когда он настигал похитителя и воздавал ему полной мерой, как это предусмотрено восточно-сибирским таежным законодательством, мне приходилось вертеться и убирать ноги вдвое быстрее, поскольку у доведенного до белого каления псенка регулярно обнаруживалось желание цапнуть меня куда-нибудь мимо рукава. Естественно, что после более или менее продолжительной схватки отчужденное преступным путем имущество либо продовольствие возвращалось к законному владельцу. И надо было видеть, с каким потом горделивым презрением поглядывая своими раскосыми глазенками на меня, поверженного во прах, Байкал торжественно и церемонно приступал к трапезе. Ни дать ни взять – ордынский хан, справляющий тризну по еще живому, но уже обреченному на заклание кровнику.

С каждым разом предмет, предназначенный для пробуждения агрессии посредством его хищения, оставлялся на все большей от Байкала дистанции, а потом фрау Лоле пришлось поупражняться в прицельном метании: предмет нужно было забрасывать непосредственно в расположение противника, предваряя тем самым пуск собаки на задержание. Использовать для этого тяжелую и скользкую, покрытую ошметками мяса кость не очень удобно, а вот с небольшой стальной миской, особенно если ее посылать в полет горизонтально, вверх донышком, легко управляется и женская рука. Глазомер и ловкость фрау Лолы были выше всяких похвал, и после первой же тренировки она блестяще освоила данный раздел «уфологии». «Летающая тарелка», закрученная ею броском от груди, шагов с пятнадцати ложилась точнехонько мне под ноги. А следом, обнаружив мое с миской предосудительное соседство, с места в карьер на крыльях ярости летел Байкал…

Надо сказать, что довольно долго, пока мы работали над облаиванием, после каждого занятия человеколюбивый пес с кротостью и упорством христианского миссионера пытался вернуть меня на путь добродетели. Улучив момент, когда я, в ожидании дежурной машины расположившись в холле, расслаблялся пивком до состояния легкого блаженства, Байкал подходил ко мне и, умоляюще заглядывая в глаза, пытался мягко положить свою лапу или голову мне на колени. Дескать, не надо зла, долой войну, давай немедленно забудем все плохое, что между нами было, начнем дружить, а? Но хотя от такого его толстовского всепрощенчества сердце мое предательски сжималось, однако, исполненный профессионального долга, я отворачивался вполоборота от носителя мирных инициатив, по-собачьи дергал губой и негромко рычал. Несправедливо отвергнутый Байкал разочарованно брел от меня, понуро опустив голову и хвост. Его вера в конечное торжество идеалов разума и гуманизма медленно, но неуклонно таяла. И однажды, когда, собрав в своей душе последние крохи смирения, пес еще раз нерешительно предложил перейти от томагавков к трубкам, а в ответ услышал все то же угрожающее рычание, его долготерпению пришел конец. Он также зарычал, оскалился и стал медленно надвигаться на меня. Фрау Лоле пришлось срочно вмешаться и отвести его на место. С той поры в присутствии Байкала и не имея под рукой средств защиты, я чувствовал себя несколько неуютно. Оставшись со мной один на один, «дикая звер» не давал мне шелохнуться: напряженно ходил вокруг на выпрямленных ногах, в виде разгневанного дикобраза, и откровенно вызывал на драку, то и дело замирая в боевых позах ушу школы Наглой Собаки. А на занятиях бросался в атаку впереди «летающей тарелки» и терзал подставленный рукав с очевидным желанием незамедлительно покончить со мною раз и навсегда. Так что вскоре необходимость метать в меня какие-либо стимулирующие злобу предметы совершенно отпала.

То, что «уфологический» метод обучения задержанию не лишен определенных недостатков, в близком времени стало ясно всем, кто составлял каждодневное Байкалово окружение. Основанием для такого умозаключения послужил случившийся в отсутствие фрау Лолы трагикомический эпизод. Повзрослевший за пару месяцев занятий, пес честно слушался одну лишь только свою хозяйку, а без нее вел себя как заблагорассудится. Прислуга по-прежнему выпускала его гулять одного, а после променада собаку заманивали в дом привычным со щенячества способом, то есть на мясо. И вот как-то в дождик Байкалу не захотелось слишком долго торчать на улице, но и возвращаться под крышу без получения взятки ему достоинство не позволяло. Садовник сообщил через окошко горничной, что пес – вот он, крутится перед домом, да только подманить его нечем. Та вынесла антрекот, но поскольку была в тапочках, подходить к садовнику не стала, а сказав: «Лови!» – метнула этот самый антрекот ему в руки… До той злополучной минуты садовник считал Байкала своим лучшим другом.

Закончив вчерне обучение, я посчитал нужным сделать длительный перерыв в занятиях, чтобы пес успел окончательно утвердиться в своей новой роли охранника. Он уже надежно стерег дом и машину, внимательно следил за посетителями в офисе и на прогулках не подпускал без надлежащей санкции посторонних к фрау Лоле. Но пока проявлял излишне много рвения к службе, что должно было за месяц-другой само по себе устаканиться. Так оно, собственно говоря, и вышло, просто немного раньше, чем этого можно было ожидать. Однако хозяйка посчитала успокоенность собаки признаком ослабления ее сторожевых качеств и попросила провести на всякий случай еще пару контрольных занятий.

Полчаса работы целиком и полностью убедили фрау Лолу в том, что более сдержанное, нежели прежде, поведение Байкала обусловлено только возросшей его уверенностью в собственных силах. Заниматься тогда пришлось по гололеду, что не устраивало ни меня, ни фрау, почему мы и решили отложить оттачивание собачьего мастерства до следующего раза, тем более что у фрау Лолы нашлось какое-то еще довольно срочное дело. Поджидая вызванную в неурочный час машину, мы стояли на улице. Хотя я успел переменить рабочую одежду на цивильную, однако же впустую коротать время нам не хотелось, и фрау Лола предложила мне изобразить еще одно на нее внезапное нападение. Почему бы и нет? Извлек я из рюкзака рукавчик, надел, но лямку через шею завязывать не стал, а запихнул ее в полость рукавчика. И не учел того, что лямка и ручка внутри сделаны из одинаковой тесьмы. А сквозь перчатку не почувствовал, что держусь вовсе даже не за ручку. Наш ученик энергично и крепко откусался, и я, нагнувшись, вытягиваю защищенную руку вперед, чтобы он побыстрее отпустил рукав при отзыве. И вот тут-то, вслед за последним рывком, мой рукавчик птичкой улетает под ноги к Байкалу. Знаете, как выглядит оторопь при нежданной радости?

Наполняющиеся сиянием округлившиеся глаза, медленно отпадающая челюсть, замирающее дыхание – все это в тот миг добавилось к привычному портрету молодого кобеля. Пока он не успел опомниться, я прыгнул к рукаву, да, видать, не судьба мне была в тот день остаться без лишних на теле дырок. Поскользнувшись, я растянулся во весь рост навстречу безмерно счастливой собаке. Бросок к лицу успел отвести правой рукой, одновременно перекатившись с живота на спину, но перчатка – крепкая кожаная перчатка, чего только на своем веку дотоле не выдержавшая – сразу приказала долго жить, ровненько располосованная по всей длине, как острым лезвием, клыками Байкала. Пес носился кругом меня бешеным вихрем, однако все последующие предпринимаемые им лихие наскоки оказывались безрезультатными, поскольку я с неменьшей скоростью крутился за ним, успевая подставлять под укусы подошвы ботинок. Глупое мое положение веселило меня ужасно, и я от души хохотал, представляя себе эту картину со стороны. Но не до смеха было фрау Лоле, которая, испугавшись за мое дальнейшее самочувствие, растерялась и вместо того, чтобы отбежать подальше и отозвать Байкала, кинулась его отлавливать. Описывая второй круг, она, как и следовало ожидать, тоже поскользнулась и упала. С одной стороны, понятно, повезло еще, что свалилась на меня – не ушиблась, мягко, а с другой – даже при своем воробьином весе она все-таки изрядно сковала мои движения. Вот где Байкалу настало раздолье! Да еще и ярости прибавилось – хозяйка ведь в опасности. Ну и пощипал он меня, ну и оторвался – только клочья летели! Оно, конечно, лайка есть лайка, и моя одежда пострадала куда существеннее, чем организм, а потому и смеха было много больше, чем боли. Особенно когда я, доставленный домой, увидел себя в зеркале будто воронами исклеванный. С каковым заключением, похихикивая, поспешила согласиться и моя жена.

…Мне до сих пор кажется, что всего-то пара минут усиленной выработки адреналина, десяток кровоподтеков и несколько царапин – это, уж наверное, не самая тяжкая расплата за то далеко не лучшее мнение о моральном облике представителей рода человеческого, которое сложилось у прежде ласкового и доверчивого Байкала от опыта общения со мной!


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:15 | Сообщение # 4
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

«Кавказцы»


Трудно выдумать для караульной службы собаку лучшую, нежели кавказская овчарка. Всяких пород знатных сторожей я перевидал – от русской гончей до ньюфаундленда. Однако даже самые из них выдающиеся ничуть не превосходили охранными качествами средних по уровню «кавказцев». Специализация – великое дело. Хотя, конечно, в силу своей предельной выраженности, утрированности преимущества любой специализации иногда оборачиваются труднопреодолимыми, если только вообще преодолимыми, сложностями. Никому не посоветую заводить «кавказца» для содержания в квартире, тем более в кругу семьи. «Азиата» – да. «Азиат» умеет приспосабливаться к людям, среди которых живет, и, поставленный в юном возрасте на должное место, свято блюдет порядок отношений и ценит доброе к себе расположение других «членов стаи». «Азиат» не просто умен, но и нуждается в новых впечатлениях, в общении. Он вполне самостоятелен, но не самодостаточен, как, в отличие от него, «кавказец». Настоящей кавказской овчарке для счастья нужен свой обширный участок, еда и, пожалуй, ничего больше. Ну разве еще враги, которые на ее собственность покушаются. Если при этом она видит хозяина, желательно одного-единственного, не чаще двух раз в день, то рада ему и готова приласкаться. А в квартире «кавказцу» плохо.

Мельтешение вокруг раздражает его и делает нервозным. Объяснить это можно, с наибольшей степенью вероятности, его очень высокой, вынужденно сдерживаемой и не находящей должной разрядки территориальной агрессивностью. За всю жизнь мне довелось встретить лишь двух кобелей-«кавказцев», которые, обладая нормальным, без отклонений, породным характером, были уживчивы при квартирном содержании. С суками несколько проще в силу более мягкого, как правило, их нрава. Но и с ними тоже бывает всякое, особенно в известные периоды буйства гормонов.

Вот ведь вроде бы и близкие породы – «кавказцы» с «азиатами», однако отношения в стае предпочитают выстраивать, за редким исключением, совершенно по-разному. Это особенно хорошо видно, если тех и других щенков выращивать в отдельных группах. Иерархия в «азиатской» стае после выяснения физических и психических преимуществ складывается надолго и в основном поддерживается, так сказать, дипломатическими средствами, без лишних драк и скандалов. А в группе кавказских овчарок ежедневные мелкие свары, перерастающие в грызню, и регулярное перераспределение лидерских ролей – явления вполне заурядные, свидетельствующие о напряженной психологической обстановке, то есть о постоянных экспансионистских настроениях всех и каждого, сдерживаемых только силой других членов стаи. А как известно, собаки переносят представления о поддержании порядка в стае и на людей. Именно эта вечная нацеленность на расширение зоны своего влияния делает «кавказцев» неудобными для квартиры. Есть у них и другие не слишком приятные свойства, так или иначе связанные все с той же специализацией. Потому для охраны, скажем, дома или дачи, когда хозяевам часто приходится контактировать с собакой, целесообразнее все же выбирать более рассудительного и уравновешенного «азиата». Но вот для несения службы на посту, где «свои» бывают редко, а «чужим» и вовсе делать нечего, предпочтительнее, на мой взгляд, кавказская овчарка, атакующая «со всею фурией» без промедления и раздумий.

1

Жангир был первый «кавказеныш», попавший в питомник Кирово-Чепецкого отдела охраны и в мои руки. Очаровательное тигрово-бурое существо с хитрыми глазками и отменным аппетитом прибыло к нам из Перми. Чтобы Жангирка не скучал и не толстел, я поместил его в один вольер с более старшими «немчиками», которые, ко взаимному удовольствию, день-деньской тискали его и валяли. Впрочем, если «кавказенку» надоедало изображать собой добычу, он начинал не только страшно рычать, но и достаточно квалифицированно для столь юного возраста кусать своих друзей-мучителей за морды и щеки. Однако его редкие контратаки не очень-то походили на вспышки настоящей ярости, а скорее – на репетиции ярости, которая разовьется в полноте и цвете когда-нибудь потом. Позволив себе немножко поагрессивничать, Жангир тут же принимался с удвоенной энергией подлизываться и подставляться в качестве жертвы Способность его к резким и контрастным эмоциональным переходам была выражена заметно сильнее, чем обычно можно видеть у «кавказцев», хотя чрезвычайно быстрые смены настроения, в общем-то, следует считать одной из породных черт их поведения.

Опыта в выращивании кавказских овчарок у меня тогда, естественно, ни пылинки не водилось. Однако же, логически рассудив, что следование общим видовым нормам представителю породы, не испорченной пока еще культурным разведением, вреда принести никак не может, я первым делом ограничил Жангиров рацион, давая ему не более половины того, на что он со своим желудком рассчитывал, и в детстве нажраться от пуза Жангиру ни разу, пожалуй, не удавалось. Но зато возможностей получать физические нагрузки у него имелось хоть отбавляй. Я нимало не беспокоился о том, какие невосполнимые утраты могут быть причинены посредством полуголодного выращивания будущим его габаритам, так важным для выставочных успехов, поскольку всегда предпочитаю здоровую собаку здоровенной.

Точно так же, как собаку обученную и воспитанную – безграмотной, что бы там ни говорили о самобытности «кавказцев», чья натура с дрессировкой якобы несовместима. И Жангира я, не откладывая дела в долгий ящик, стал приучать к кормлению из рук, а затем и отдавать мне косточку. Щен, понятно, попробовал на меня крыситься и реветь басом (достойные уссурийского тигра звуки, которые он издавал в таких случаях, рычанием назвать можно было только с большой натяжкой), но несколько достаточно продолжительных трепок за шиворот на манер полоскания тряпки привели его к осознанию порочности подобного рода поступков и доказали мое право вольно с ним обращаться даже в самые священные моменты собачьей жизни.

Когда хорошая погода, свободное время и подходящее настроение разом совпадали, я брал подрастающих щенков на дальние прогулки. Мы часто уходили километра за четыре, на заливные луга, где было просторно, почти безлюдно и экологически относительно чисто. А местами к тому же живописно красиво. Но дорога туда пролегала мимо городской свалки, смердящие ароматы которой вызывали у щенков гамму чувств и реакций, начиная от простого любопытства и заканчивая обильным слюноотделением. «Немчикам», превосходившим «кавказенка» в возрасте почти на два месяца, не понадобились слишком долгие разъяснения на тему греховности посещений сего едва обозримого скопища чревоугодных соблазнов. Пары выволочек и малого количества корма хватило для верной оценки ими текущего момента.

После, заслышав команду, щенки грудились около меня, отпихивая друг друга от самого почетного места – непосредственно рядом с моей левой ногой, – и таковой каруселью шли нужный чуть ли не километр, на протяжении коего, оживляя пейзаж, то тут, то там возвышались помойные кучи. Жангир же для себя, после некоторых колебаний, избрал место позади всех и как раз за моей спиной, вне зоны зрительного контроля, и сомневаюсь, что его выбор оказался хоть на гран делом случая.

Пока Жангиру было три месяца от роду, он побаивался отстать далеко и довольствовался кратковременным принюхиванием к ветерку, лишь на несколько секунд приостанавливаясь в особо заманчивых случаях, но тут же спохватывался и пускался вдогонку за нами. Когда же ему стукнуло четыре и звереныша обуяла жажда самоутверждения, он однажды состроил морду кирпичом и неспешно, но и не оглядываясь на мои крики, подался к заинтересовавшей его горе мусора. Настигнутый и оттасканный за шкирку нахал долго сотрясал всю округу душераздирающими воплями, слыша которые человек с богатым воображением мог бы без труда представить себе картину разгула инквизиции, опричнины и «чрезвычайки» вместе взятых. После трепки мелкому прохиндею нельзя было сразу предоставлять свободу, во избежание незамедлительного его побега. Но единственный ошейник, взятый мною на прогулку, оказался Жангиру непомерно велик. Ничего не попишешь, придется поводок петлей надевать на шею. Но щен-то никогда в жизни на поводке не ходил, а потому обязательно начнет рваться и давиться. Непременно перепугается, и вред от такого оборота понадобится после долго расхлебывать. Чтобы не трепать свои и Жангировы нервы по пустякам, стопорю петельку узлом, причем вроде бы петелька довольно тугой получилась. Ан шиш!

Стратегические запасы шкуры на шее «кавказеныша» придавали ему свойство повышенной ускользаемости. И десяти шагов не успел я протащить растопыренную тушку по дороге, как поводок почти съехал с головы Жангира, и мне пришлось броситься к щенку, схватить и прижать к земле, покуда он не удрал. Как быть, что делать? Благо, туг на память пришел опыт дрессировки крысы-пасюка (случилось такое со мной в период армейской службы). Крысе ведь тоже ошейник прочно не наденешь – у нее голова уже шеи. Вот и приходилось затягивать ей петлю вокруг живота да только так на поводке и водить. Ну и Жангиру указанное приспособление нацепил я на мягкое брюшко. Волоку за собой, а он, как жирная пиявка, извивается, колотится о землю, орет дурным голосом. «Ой, – думаю, – надо бы мне это гнусное дело скорее прекращать, не то псенок непременно повредит себе чего-нибудь, если не в юном организме, то в голове – точно. Ну хотя бы на сто метров его еще оттранспортирую, а там отпущу, рискну уж». Но едва пропер без остановок вместе с трепыхающимся сокровищем половину того расстояния, как вдруг Жангирка заткнулся, вскочил на ноги и, встряхнувшись, как ни в чем не бывало спокойно побежал рядом со мной. Выражение на морде слегка обескураженное, но не потерянное, а вполне оптимистическое, и глазенки, по-прежнему хитрющие, светятся одной лишь мыслью: «Пусть с ним, фокус не удался и концерт пришлось прервать, но полдня-то еще впереди!» Ну не гад ли, а? Ведь чуть-чуть не купил меня за рупь двадцать своей показушной истерикой! Точнее, уже купил, да случай спас.

В последующие пятнадцать минут я на Жангире, конечно же, отыгрался на славу. Крысячий «опузник» оказался конструкцией крайне удобной для обучения хождению у ноги. Собачий живот гораздо чувствительнее к воздействию, нежели шея. Кроме того, если дрессируемое существо пытается отстать, то от хорошего рывка задние ноги его взлетают в воздух, а таковая потеря опоры приводит собаку в замешательство, и это очень способствует борьбе с упрямством. А уж коли псинка выскакивает вперед, то эффективность применения силы многажды увеличивается. Тут надобно просто повернуть направо и дернуть поводок в сторону, перпендикулярно направлению движения собаки. От верно произведенного рывка редко какая из них не опрокидывается набок.

После мне пришлось применять «опузник» на собаках самых разных пород, как для приучения к движению рядом, так и для отработки комплекса статических команд. А еще он хорош в качестве средства торможения возбужденной собаки в критических ситуациях. Следует учитывать, однако, что использование затягивающегося «опузника» на кобелях в силу определенных их анатомических особенностей требует большой осторожности. Куда лучше, если данное приспособление туго застегивается вокруг живота на карабин. Если мягкий «опузник» нужного результата не дал, то можно надеть с этой же целью рывковую цепь либо собрать подходящую по размеру конструкцию из пары пластинчатых парфорсных ошейников.

Но точно так же следует фиксировать нужную ее длину при помощи карабина. И сильные рывки при парфорсном «опузнике» вовсе без надобности – обычно поводок достаточно подергивать и двумя пальчиками. С такою штучкой на брюхе даже у самых медлительных и рассеянных собак вдруг неведомо откуда возникают и темперамент, и обостренная внимательность к сигналам своих дрессировщиков.

Погуляли мы по лугам и двинулись в обратный путь. Едва завиделся первый помойный холм, решил я, дабы не искушать судьбу, подманить Жангира и снова взять его на поводок.

Но не тут-то было. Мозговитый сволочной ребенок, как оказалось, загодя просчитал ход событий, занял удобную для старта позицию и, услышав мой зов, немедленно задал стрекача, ориентируясь по вони не иначе как на самые тухлые издержки урбанизации. До того злачного места, что так заинтриговало Жангира в прошлый раз, оставалось с полкилометра, а до питомника, стало быть, поболее двух. Для кросса дистанция, конечно, вовсе не запредельная, но условия ее преодоления уж очень своеобразные. Из четырех «немченышей» то один, то другой, а то и все вместе так и норовят пуститься в погоню за беглецом, и мне стоит большого труда остановками, угрозами и шлепками удерживать их подле себя. Да еще ж важно не упустить из виду мелькающее все дальше и дальше впереди мелкое тигровое чудовище. Совсем отставать от него нельзя, а то и впрямь нажрется какой-нибудь пакости, лечи его потом. Но и скакать за Жангиркой по свалке вместе с многочисленным овчарочьим эскортом я, разумеется, нисколько не собирался. Собственно, приемлемый для меня выход здесь был один – вынудить Жангира пробежать через свалку без задержек и впереди нас примчаться в питомник. Для надлежащего подкрепления психической атаки подбираю по дороге полдюжины более-менее круглых – такие точнее летят – голышей и как могу прибавляю ходу, чтобы в самый ответственный момент оказаться от Жангира на расстоянии броска камнем.

Добравшись до соблазнительной мусорной кучи, мохнатый поганец несколько расслабился, полагая, что намного опередил своих преследователей, и принялся спокойно разнюхивать обретенное богатство. Тем неожиданнее для него было услышать мой близкий крик и обнаружить прилетающие «подарки», одним из которых я его все-таки – с отскока, правда, – зацепил. Щен немедленно рванул дальше, все сильнее отдаляясь от дороги, но при этом то и дело оглядывался, следя за мною. Я же во главе серой стаи продолжил забег по обычному маршруту, показывая, будто хочу отрезать преступного «кавказеныша» от питомника и завернуть его назад, к покинутой помойке. Коварный замысел удался. Действуя в противовес мне, Жангирка кружным путем, в обход нашей группы, устремился со всей мочи к родному дому. Подогнав его еще немножко парой оставшихся камней и убедившись, что обрадованный своему удачному маневру паразит с выбранной дороги уже не свернет, я наконец-то умерил аллюр и отдышался.

В запертые ворота питомника Жангир пролезть не смог и потому, в виду надвигающегося меня, распластался в самой приниженной позе и стал выделывать до невозможности подхалимские ужимки, быстро размахивая хвостом, заваливаясь на спину, улыбаясь и щуря глазки. Ну у кого поднимется рука наказывать полностью осознавшего и глубоко раскаявшегося милягу и очаровашку? Только у человека душевно черствого и грубого.

Такого, как я, например. Получив взбучку и лишившись ужина, Жангир не выказал особых страданий, сверх тех, что ему не привыкать было демонстрировать, а мне – лицезреть. Верить его воплям и несчастному виду я отныне не желал. Не то что вожатые, которые, обнаружив поутру прикрепленную на двери в Жангиров вольер табличку с надписью «Не кормить!», один за другим приходили ко мне, пытаясь смягчить вынесенный своему любимчику приговор. Но я был суров и непреклонен, а вечером взялся за воспитание и обламывание так насолившего мне гаденыша.

Три занятия полностью подтвердили мои догадки о том, что по части сообразительности и памяти Жангирка мог дать сто очков вперед многим и многим немецким овчаркам, а уж по части лени и хитрости – и все двести. Кроме того, голод он переносил куда как легче, а халявный кусок зачастую ценил выше трудового. «Запад есть Запад, Восток есть Восток».

Однако же попутно с несколькими простейшими навыками общей дрессировки понятия о выгодах послушания и отрицательных последствиях своевольничества уложились в Жангировом мозгу ровными кирпичиками и за столь краткое время обучения. Проблем на прогулках он мне больше не доставлял.

Так уж вышло, что тогда плодами просвещения «кавказеныша» удалось пользоваться недолго. Прогулки наши прекратились по причине изобилия других забот, за малым исключением очень неприятных. Как раз в ту осень до наших мест добрался бушевавший по стране парвовирус, косивший щенков, обычно в возрасте от полутора до трех месяцев, поголовно целыми пометами, и потери питомника были жутко велики. Даже вспоминать об этом не хочу.

Прошел год. Жангира нужно было свозить на областную выставку. Такого красавца показать, безусловно, стоило, хотя он еще и оставался, и выглядел подростком. Средних размеров, сильный, быстрый и ловкий, наш первый «волкодав» обладал врожденным шармом на всю рожу и прекрасной пластикой движений. К тому времени мы его уже держали на посту, и он нес службу с лютым рвением. Всех своих обожал, а прочих яро ненавидел.

Чтобы добраться до выставки, мне предстояло в общей сложности побольше двух часов трястись в основательно заполненном по случаю воскресенья общественном транспорте, потом провести нескучные полдня вместе со злобным «кавказцем» в собачьей и людской толкучке, а после еще и возвращаться назад. Судя по всему, удовольствие обещало быть продолжительным, но однообразным. Выходя с Жангиром из питомника, я уже настраивался на лирический лад, готовясь философски пережить последствия грядущих его подвигов. Запирая ворота на замок и предаваясь упадническим мыслям, совершенно автоматически бросил поводок, скомандовал «Сидеть!» и, лишь сунув ключ в карман, вспомнил, что со мною не кто-то из дрессированных «немцев», а грозный страж блокпостов и участков свободного окарауливания, которому только дай волю, и он скоренько разберет на запчасти всех не успевших смыться окружающих. Враз похолодев внутри и снаружи, я оглянулся. Жангир сидел, преданно глядя на меня. Ах ты умничка! Ведь мы это год назад проходили! А ну-ка, брат, что еще из команд ты помнишь? Жангир помнил все до единой и охотно их выполнял. Я просто воспарил душою, осознав, насколько сократилось количество предполагаемых проблем.

Ну, в общем, добрались мы благополучно. И в автобус Жангир грузился без сопротивления, и ни на кого там понапрасну не выступал. А если ловил чей-либо нескромный взгляд и начинал напрягаться, я его тихонько звал, и он тут же оборачивался ко мне и строил умильные глазки.

То же и на выставке. В ринге смирно ходил у ноги, изо всех сил сдерживая желание подраться, а позволив себе забыться на мгновение и зарычать, слышал укоризненно произнесенную мною кличку, в ответ на что принимался старательно изображать вежливую и благовоспитанную собаку. И до того у него мимикрия получалась убедительной, что после расстановки кто-то из судей сказал о нем: дескать, пес приличный и перспективный, но слишком уж какой-то добрый.

Какой он добрый, Жангир показал очень скоро. Привязал я его к дереву, а сам отошел ненадолго, то ли за пивом, то ли наоборот. Попросил на всякий случай кого-то из полузнакомых собачников по возможности приглядеть за моим питомцем, который сразу плюхнулся в тень и буквально слился с сухой землей. Его тигрово-бурый окрас обладал замечательными камуфлирующими качествами. За две минуты моего отсутствия Жангир предпринял две результативные атаки, полному успеху коих помешала только короткая привязь. Обошлось без членовредительства: на неосторожном мужике одежду зацепил да из колли клок шерсти выдрал. Последнее ему и самому не понравилось, потому как налипла длинная шерсть на язык и морду. Лапой содрать ее невозможно, а плеваться собаки умеют только таблетками.

Поскольку боевые действия происходили без меня, никакого нарушения дисциплины в этом, понятно, не было. А было нормальное поведение кавказской овчарки, к которой нужно относиться с уважением. И уж по крайней мере, не лезть к ней в пасть.

Вот что такое хороший «кавказец».

2

Волгаря в питомнике чаще звали Русланом и Рыжиком. Этот здоровенный охломон с юности безвылазно просидел года полтора или два где-то во дворе на короткой цепи, и странно даже, что при таком выращивании не испортил себе ноги. Хозяйка боялась его, кормила с лопаты и, говорят, несказанно обрадовалась, когда нашлись желающие взять такую собаку, да еще и заплатить за нее деньги. Волгаря купили ребята из какого-то клуба, чтобы выменять на него одного из наших «немцев». Для меня же было ценным роскошное его происхождение, и потому обмен состоялся с обоюдной выгодой.

После более чем суток пути, оглушенный фармахимией, Волгарь выглядел не слишком презентабельно. Но огроменная, пусть и не вполне чистая в линиях голова, мощный костяк и нарядная ярко-рыжая шуба – все это оставалось при нем и, надо сказать, впечатляло весьма и весьма, несмотря на заплетающиеся ноги, понурый вид и худобу.

Даже очухавшись от действия транквилизаторов, Волгарь вел себя не совсем уверенно, поскольку для него обстановка оказалась совершенно непривычной. И дело даже не в новизне места, а в том, что он и представить себе не мог, как так можно без привязи свободно бегать, тем более вместе с другими собаками, почему его не боятся люди, почему то и дело дают кусочки. Однако же обращаться с новым «кавказом» следовало крайне осторожно: ведь, во-первых, он пребывал в постоянном нервном напряжении, а значит, мог пустить зубы в ход почти в любой момент, а во-вторых, людей он понимал плохо и строить отношений с ними не умел. А учитывая размеры Волгаря, конфликт с ним запросто мог закончиться хирургическим отделением городской больницы.

Впрочем, Волгарю сильно недоставало и опыта общения с единоплеменниками, потому не владел он в должной мере собачьим «эсперанто». А от непонимания рождаются недоверие и ненависть не только в людском роду. Питомничьи собаки, за исключением двух-трех, нового, бестолкового соседа дружно невзлюбили. Из сук-«кавказок» приняла Волгаря таким, каков он был, одна только Дора (которую иначе как Дурой никто не звал: большая и красивая, но с изрядным прибабахом на всю голову и ни на что путное не годная вообще).

Поскольку рыжему нужно было поскорее обрести нормальные физические кондиции, я при любой возможности выпускал его с Дорой побегать, а сам тем временем понемногу старался приручить его, учил играть, исподволь добивался доверия. Но вскоре стал замечать, что в его отношении ко мне доверие-то какое-никакое зародилось, а вот надлежащим уважением даже и не пахло. Слишком развязно вел себя товарищ, да и в игре его все отчетливее, по нарастающей, проявлялись агрессивные замашки. Знать, приспела пора показать Волгарю, кто в доме хозяин, не дожидаясь, пока его осенит похожее соображение насчет меня. И с этим следовало поторопиться: в противном случае, набрав спортивную форму, огромный «кавказец» окажется чересчур опасным оппонентом в споре за лидерство.

Подходящий по всем обстоятельствам повод не заставил себя долго ждать. Возвращаюсь как-то ночью в питомник. Не доходя до ворот, еще метров за сто, начинаю звать собак. Так обязательно нужно делать, если на охрану выпущены «кавказцы». Ведь и эти, самые лучшие по природным данным караульщики, бывает, тоже спят либо отвлекаются на какие-то свои дела. Уж коли они на охраняемой территории неожиданно для себя обнаружат – тем более в темноте – человека, то не станут перед атакой на него предварительно выяснять, свой это или нет. В экстремальной ситуации «кавказам» свойственно сначала безоглядно кромсать, а размышлениям они предаются чуток погодя, когда взрыв отрицательных эмоций иссякнет. И если кому не хочется, чтобы из него свои же родные собачки ремешков нарезали, тому следует блюсти данное правило техники безопасности и помнить, что «кавказячий» устав караульной службы окликов «Стой! Кто идет?» и предупредительных выстрелов вверх не предусматривает.

На мой голос к воротам радостно подбегают Волгарь с Дорой. Хвалю их за бдительность, захожу внутрь. Дора валится на спину, подставляя для почесывания мохнатое брюхо.

Присаживаюсь к ней, тормошу и ласкаю. Сука блаженствует. А Волгарь, скотина, воспользовавшись моментом, вдруг делает на меня садку. Ай-ай-ай, как некрасиво! Неужто именно так следует ко мне относиться? Ну погоди, дружок, сейчас разберемся!

Осторожно сдвигаю кобеля в сторону, встаю и, ни слова не говоря, ухожу. Переодеваюсь в рвань, которую в случае чего не жалко будет. Нашел три полотенца (больше в питомнике не было), туго обмотал ими предплечья: левое, что приходится чаще подставлять под укусы, – двумя, а правое – одним. От глубокой хватки мягкие тряпки, понятно, почти нисколько не предохранят, но в моих планах получение глубокой хватки не значится. Да и мелкой испытывать, собственно говоря, тоже не хотелось бы, но тут уж как Бог даст. А в достаточной степени спасают полотенца при защите от скользящих зубов, когда отбиваешь собачью морду сбоку или снизу. Но вообще-то для меня желательно, чтобы наше с Волгарем противостояние не переросло в серьезную драку, а по возможности ограничилось взаимной демонстрацией воли и при этом, естественно, моего психологического перевеса. Еще взамен любимых мною плотно облегающих перчаток надеваю перчатки «дрессировочные», то есть тоже обычные кожаные, но только очень свободные на руке, крепкие и сшитые как можно проще, без обилия швов. Если такие правильно использовать, то они довольно надежно предохраняют от появления на теле незапрограммированных природой дырок.

Настроившись на мажор, приступаю к провокации. На том же самом месте подзываю Дору.

Она охотно опрокидывается вверх пузом. Начесывая оное, подсаживаюсь рядышком поудобнее. Волгарь не замедлил с повторением своего непристойного действа. Но теперь я готов привести весомые контраргументы супротив его притязаний на доминирование. Левой рукой захватываю легшую мне сзади на плечо левую лапу и одновременно правой рукой берусь за ошейник под кавказячьим горлом. Манипуляция достаточно опасная, поскольку тут недовольный пес может мгновенно цапнуть меня за лицо. Резким толчком поднимаюсь с колена и выполняю бросок через плечо. Ох и тяжел же гад – килограммов под семьдесят, не иначе! Но законы баллистики действуют на всех плохих собак одинаково, независимо от массы тела. Совершая орбитальный полет по заданной траектории, рыжая туша переворачивается в воздухе и хлопается на спину. А снег, между прочим, изрядно утоптан, оттого приземление особенно мягким не назовешь. Грянувшись оземь, Волгарь на какое-то мгновение слегка опешил, а после решил обидеться. Поднялся с утробным ревом и побежал рысью ко мне, на ходу чавкая своей немерянных размеров хлеборезкой. Рысью – это хорошо, это значит, что Волгарь высоко прыгать не станет и до моего светлого образа своей мерзкой пастью, скорее всего, не дотянется. Ору грозным голосом всякую всячину типа «Фу! Нельзя! Пшел вон, дурак!» – и ни на шаг не отступаю. Руки держу впереди: обе кисти вместе, пальцы согнуты, но расслаблены, кулаки не слишком сжаты и подставляются под укусы вертикально, однако ни в коем разе не глубоко, а только под клыки. Если кулак напрячь, то собачий клык проткнет перчатку и войдет в руку на всю травмоопасную длину. Полурасслабленная же кисть под хваткой пружинит, клыки проскальзывают по свободной коже перчатки то с наружной, то с внутренней стороны ладони. В общем, прием для крайнего случая вполне годящийся и на практике не раз проверенный. Всегда удавалось обходиться без серьезных повреждений. Но вот небольшие ранки бывают часто – от крохотных и острых первых премоляров, которым какая угодно прочная перчатка почему-то не помеха.

Все с тем же обиженным ревом Волгарь начинает хомячить предоставленные в его распоряжение руки. Однако они, согласно вышеуказанным обстоятельствам, кулинарной обработке не слишком-то поддаются. Нельзя сказать, конечно, что я испытываю при этом бездну удовольствия, но надо не только вытерпеть процесс пережевывания, но и вести себя так, будто бы мне нисколько не больно и будто я не применяю ответно силу лишь ввиду своего абсолютного физического и морального превосходства. Вслед за каждым укусом

Волгарь вновь и вновь видит перед своей мордой все те же неуязвимые кулаки. Ни прочно схватить их, ни тем более рвануть от души у него никак не получается. Я всякий раз смещаюсь чуть назад и в сторону, с небольшим поворотом, каковым вальсированием сбиваю «кавказцу» прицел, чтобы он не смог поймать мои руки глубже, на коренные зубы, либо же изменить направление атаки на более результативное. Разумеется, продолжаю во всю глотку вести пропаганду и агитацию на тему прекращения бессмысленного сопротивления, добровольного сложения оружия и признания хотя бы вассальной от меня зависимости.

Рассказывать получается долго, а на самом деле наша вокально-хореографическая композиция уложилась в каких-нибудь несколько секунд. Пороху у Волгаря на затяжной бой не хватило, чего и следовало ожидать. Кобелина замер, сменил яростное выражение физиономии на раскаянное – осознал подлец, на кого зуб поднял! – и, съежившись, под звук моих гневных речей отошел в угол, очевидно, ожидая жестокой расправы. Но менее всего я был заинтересован в продолжении драки. Кто-то, может быть, и посчитал бы необходимым дожать пса до полной капитуляции, но я не собирался ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем совершенно подчинять его себе, а для установления отношений на приемлемом уровне тут выгоднее было вовремя остановиться. Да и не очень-то я был способен тогда применить силу – раздавленные руки болели жутко. Но зато пару шагов вслед за Волгарем сделал, оставив таким образом поле битвы за собой. Произнес победительным тоном еще одну тираду, затрагивающую вопросы происхождения некоторых наглых рыжих собак, и с помпой удалился для оказания себе первой медицинской помощи.

Зубами стащив перчатки, я поскорее сунул распухшие руки в ледяную воду. Царапины, прочерченные малыми премолярами, меня не беспокоили, а вот насчет сохранности костей полной уверенности не было. Через минуту растер и размял пальцы, насколько то было возможно, и кое-как засунул их в те же – но, увы, уже не первозданной целости – перчатки.

Пока время не упущено, нужно было быстренько закрепить очередное торжество человеческого разума над грубыми силами природы.

Выйдя на улицу, подманиваю собак. Дора тут как тут, а Волгарь, чувствуя вину, побаивается, не верит, что я не держу зла. Источаю радушие и ласку на пределе своих способностей до тех пор, пока он наконец не решается приблизиться и подставить голову под мою руку.

Глажу, шепчу ему всякие нежности и приглашаю поиграть. Все еще осторожничая, рыжий громила неуклюже делает несколько игровых движений, и лишь видя мою благожелательную на то реакцию, понемногу расслабляется. Ну вот, у собаки отлегло от сердца, а значит, я добился, чего хотел. Могу теперь заняться более основательным лечением своих покореженных конечностей.

Факт установления мира и добрососедства нужно было зафиксировать именно в тот момент, непременно и безотлагательно. И вот по какой причине. После сильного стресса собака, тем более умная, обязательно обдумывает событие, с нею случившееся, ищет подходящие для себя варианты развития ситуации и делает твердые выводы на будущее. В простых случаях выбор может быть сделан ею и за несколько минут, даже секунд, а в трудных, когда требуется переиграть неудачный конфликт или выполнить необычное действие, на это у нее уходит до суток времени. Ответы на сложные жизненные вопросы собаки, похоже, зачастую находят во сне. Особенно сильно выражено такое свойство у среднеазиатских и кавказских овчарок. Перерывы между занятиями для них сплошь и рядом оказываются не менее, если не более продуктивными в части понимания приемов дрессировки, нежели сами занятия.

Сообразуясь с этим, мне необходимо было закончить эпизод выяснения отношений демонстрацией не силы, а своей справедливости и доброго расположения к Волгарю. Пусть пес на досуге размышляет не над тем, как в следующий раз ему меня способнее будет уделать, а как со мной больше не ссориться.

Впрочем, сторонникам рефлекторно-инстинктивной модели поведения животных я свою точку зрения на мыслительные способности собак не навязываю. Если закон кармического воздаяния реально существует, то когда-нибудь за антропоцентрическую заносчивость сами звери их и научат, и накажут.

Спустя пару дней, когда руки перестали сильно болеть, я провел второй и заключительный урок воспитания Волгаря в духе почтения к моей могущественной персоне. Ночью запустил его в прихожую административного здания, подождал, пока он малость освоится, и начинаю вызывать на игру. Пес быстро заводится, все активнее теснит меня и толкает, чаще и чаще позволяя себе не слишком аккуратно пользоваться зубами. И вот уже Волгаревы глазки неприятно зазеленели, вот он совсем не по-игровому напрягся и почти неслышно зарычал.

Жестко командую «Фу!» – и в тот же миг шлепаю ладонью по выключателю. В кромешной темноте слышен грохот падающих стульев, а затем ничего, кроме тишины. Включаю свет. Растерянный и напуганный Волгарь сплющился у противоположной стены. Взгляд его выражает самое глубокое ко мне уважение.

Повторно мой визави разыгрался не вдруг. Очень долго ожидал очередного ужасного сюрприза с моей стороны. И опасение, конечно же, было верным. Стоило Волгарю через несколько минут забыться и снова начать звереть, как я разрядил возле его носа стартовый пистолет. А жевелушки, коими мое оружие было заряжено, прежде отсырели и просохли, и оттого сдетонировали все разом. В помещении с низким потолком словно гаубица громыхнула. Я и то не скоро в себя пришел. Что уж говорить про бедного Волгаря, которого мои невероятные способности вызывать страшные природные явления шокировали на всю оставшуюся жизнь. Хотя потом мы с ним много общались и играли, лишних притязаний он себе уже не позволял.

Дважды, правда, когда я зашивал его разодранную шкуру, стычки у нас случались, но ведь Волгарь тогда находился под действием аминазина и еще какой-то дряни, а следовательно, своего поведения не контролировал. Да и действия мои явно выходили за дипломатические рамки.

Когда Волгарь накачал себе мышцы и окреп, он придумал еще одну веселую игру. Стоило выпустить его из вольера, как он убегал в дальний конец питомника и ждал, пока я не пойду в его сторону. Тогда рыжий во всю прыть летел мне навстречу. А надо заметить, что у хорошо сложенного «кавказца» скорость на короткой дистанции просто сумасшедшая. Моих «немок», которые, между прочим, зайца-беляка без особых проблем доставали, тот же Волгарь обходил, как стоячих. И вот, видя несущегося в лоб дуболома, я должен был спокойно идти вперед, не обращая на него никакого внимания. В самое последнее мгновение Волгарь отворачивал в сторону и проскакивал мимо, чиркнув меня своей шубой по ноге. При его габаритах и массе подобную верткость нельзя не признать поразительной, даже если и не страдаешь пристрастием к кавказским овчаркам.

Но как-то раз я то ли на что-то отвлекся, то ли о чем-то задумался, и в результате увидел стремительно приближающуюся мохнатую громадину лишь метра за три от себя. Инстинктивно делаю шаг в сторону, уворачиваясь от таранного удара, и только потом соображаю, в чем дело. Но Волгарю новый вариант игры показался интересным. Развернувшись у самых ворот, он снова полным карьером пошел на сближение. И, разумеется, на этот раз ни он, ни я уклоняться от столкновения не сочли необходимым. И как при этом мои колени целыми остались – до сих пор не пойму. Описывая полусальто с полупируэтом и пикируя вниз головой на матушку сыру землю, вижу недоуменно оглядывающегося на скаку Волгаря. А когда поднялся, первой пришла в голову мысль о том, как хорошо все-таки, как замечательно, что в день одной-единственной нашей серьезной разборки Волгарь был и весом намного легче, и втрое слабее.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:19 | Сообщение # 5
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

Альтаир


Когда солдаты боятся своего полководца больше, чем противника, они побеждают;
когда солдаты боятся противника больше, чем своего полководца, они терпят поражение.
Вэй Ляо-цзы


1

– М-м-да, – неопределенно и очень тактично произнес старший инспектор Гусев, иронией покосившись на меня. – Ну и что ты с этим думаешь делать?

«Это» представляло собой на редкость гнусное зрелище. Щуплый семимесячный «немчик», в сучьем типе и беднокостный, жалобно пучил глазки и мелко дрожал всеми фибрами и сегментами своего полудохлого организма, очевидно, полагая, что пришел последний час его перепуганной жизни, и не слишком, надо признать, в своих предположениях заблуждался. Целиком и полностью согласиться с его собачьим мнением по данному вопросу имелось достаточно оснований не только у инспектора Гусева, но и у всех остальных членов приемо-оценочной комиссии. Только мне одному нельзя было с ним соглашаться, существовали на то у меня весьма серьезные субъективные резоны. А объективно-то, конечно, никакая служебная карьера Альтаиру (так этот поганец был наречен) не светила ни в ближайшей, ни даже в самой отдаленной перспективе, да и вообще никакой иной перспективы у него не просматривалось, кроме незамедлительной выбраковки, списания и вследствие сего преждевременно скорой встречи с прапращурами. Данная процедура, собственно говоря, ему предписывалась действовавшим тогда наставлением по служебному собаководству. Пытаться дрессировать трусов, даже и вполовину не настолько отъявленных, как этот экземпляр, справедливо считается занятием практически безнадежным. Но у меня ведь положение безвыходное. Все это понимают, смотрят сочувственно, ждут. Я сам должен вынести приговор собаке и вместе с тем – только-только начатой мною в питомнике племенной работе. Альтаир – именно тот первый блин, который комом. Но его мне не простят. Потому что достал я уже начальников своими инициативами и нововведениями.

Нельзя тянуть паузу до бесконечности, неприлично. Предельно спокойно и равнодушно говорю:

– Пусть поживет в питомнике, освоится немножко. Там видно будет.

Поглядел Гусев испытующе. Ясное дело, прошу отсрочки. Да неужели отсрочка что-нибудь изменит в мою пользу? Смешно и надеяться. Вот разве что провалюсь с еще большим треском, только и всего-то.

– Ладно, – отвечает. – Пусть поживет. Немножко…

Увы, за два последующих месяца своего существования Альтаир не претерпел по части поведения никаких хоть сколько-нибудь ощутимых изменений. Более омерзительного труса я в жизни своей не видывал. В течение всего дня, пока в питомнике были люди и постоянно лаяли собаки, он носа своего из будки не высовывал. Даже к еде. Вожатые порой его и кормить забывали: думали, что вольер пустой и, значит, миску ставить незачем. Он и гадил в кабине, боясь днем выйти на свет. Увидеть Таира в полной красе можно было двумя способами.

Первый – вытащить из будки силой. Противное занятие. Остекленевшие, остановившиеся глаза, ступорная окаменелость мышц, обильные выделения из всех предназначенных для этой цели отверстий, включая вонючие параанальные железы. Один раз попробуешь так сделать – больше вряд ли захочешь. Второй способ требует времени и терпения. В конце рабочего дня, когда вожатые уйдут домой, надо распахнуть дверь в Альтаиров вольер, оставить напротив нее миску с кашей и тщательно замаскироваться на местности. После того, как собакам наконец надоест брехать, следует в тишине подождать еще минут пятнадцать. Тогда, непрестанно озираясь и тревожно поводя носом, на трясущихся и подгибающихся ножках из кабины к двери медленно-медленно начинает подкрадываться энтая гадость. Тихонько высунет из вольера морду, изучит обстановку. Если ничего не испугается и собаки молчат, таким же макаром выползет наружу, недоверчиво принюхается к каше. Если очень голодный, то судорожно похватает ее из миски, а если не очень – то и жрать остережется. Может и попутешествовать немного вдоль стеночки или забора, но на открытое пространство ни за что не выйдет. Коли вздумаешь в это время к нему подойти, то не убегает даже, а прижимается к земле и пускает лужу. В общем, не собака, а сплошная блевотина.

Не подумайте, ради всего святого, что получение посредством разведения настолько выдающейся дряни явилось исключительно моей заслугой. Хотя от долевого участия я отказаться при всем желании не могу, но уверяю, что без помощи вышестоящих товарищей такого результата мне лично просто непосильно было бы добиться.

Как все случилось-то. Подвернулась оказия купить для питомника производителя чуть ли не самых модных в то время кровей. Звали его Асс с Нового Света. Кобелешка не шибко видный, но ладненький, с очень хорошими движениями; всяких нескладух анатомически улучшать – милое дело. Что еще интересно, он сын Омара фон Аугуста Варте, дети которого поголовно «следовики», как говорится, от Бога. Но Асс (в жизни – Гоша), к сожалению, по части характера – довольно мягкий, позднеспелый, несколько инфантильный, и как улучшителя психики его при любом раскладе лучше было даже и не рассматривать. Таких, как он, вязать можно только с суками храбрыми, стойкими. Их тогда, в общем-то, хватало. Продавали Гошу, по любительским меркам, задешево, но для отдела охраны это была цена невиданная, почему разрешение на покупку пришлось выбивать на уровне областного руководства. А спустя совсем немного времени приобрели мы недорого суку Эльзу, которая хоть и злобная, но трусоватая и слишком нервозная, и спаривать ее надо, соответственно, с кобелем волевым и мужественным. Здесь Гоша как кандидат, понятно, не котировался. Собираюсь я ехать с Эльзой в Пермь, где был очень подходящий для нее кобель, а начальство мне и выдает:

– Ты производителя купил? Купил. Вот с ним и вяжи!

И «аллес». И никакие мои доводы к рассмотрению не принимаются.

В положенный срок принесла Эльза от Асса трех отпрысков, все кобельки. А в питомнике растить собак накладно, и мы иногда передавали щенков на выращивание детям, которые хотели завести себе овчарку. Договор, разумеется, заключали с родителями. Через полгода забирали набравший размеров и окрепший «полуфабрикат» в питомник, а в компенсацию за кормежку и труды либо давали месячного щенка, либо, если у ребенка желание иметь собаку к этому времени остывало, платили деньги. Вот и Гошиных с Эльзой потомков до семи месяцев держали по квартирам. А потом, по их возвращении, такая, значит, история и приключилась.

Из трех принятых назад подростков один вскорости издох, не помню уж, от какой инфекции, второй, Аполлон, был пристойным малым, ну а третий, Альтаир, совсем не той выпечки оказался.

Срок пришел, пора юных овчарок закреплять за милиционерами и готовить к службе. С Аполлоном да еще с двумя его полубратьями по отцу, Кентом и Каем, особых проблем нет, а по поводу Таира мне уже без всяких околичностей, прямо в лоб, Гусев вопрос и задает:

– Когда списывать будешь?

Однако я уже это дело обмыслить успел, подготовился:

– Дрессировать, – говорю, – стану. Сам. Завтра и начну. С текучкой я разобрался, ведомости написал, так что время до конца месяца есть. Вот только дрессировать в основном буду по ночам, а потому с утра, если сплю в кабинете, без нужды меня не поднимайте.

На том и договорились. Хоть и качал недоверчиво головой старший инспектор Гусев, все же спорить не стал, оценил мой настрой.

А почему по ночам? Во избежание конфликтов. Потому что даже людям, не слишком отягощенным душевной теплотой и гуманизмом, не стоит лишний раз видеть, какими профессиональными способами перековываются собаки со столь паршивыми характерами.

Постороннему, ставшему невольным свидетелем этого процесса, крайне трудно сохранять хотя бы внешнее спокойствие. Не раз и не два при исправлении плохих или испорченных собак меня случайные зрители в полный голос называли садистом. (А какой же я садист? Кому надо – знают, и скрывать тут нечего, что из школы садистов вашего покорного слугу еще в первой четверти вытурили. За прилежание. С тех пор самоучкой кое-как и перебиваюсь.) Бывали по сему поводу и стычки. Хоть и жаль порой доброго человека, самоотверженно бросающегося с кулаками в защиту вопящей собаки, но иногда приходится и в лоб ему засветить. Когда в целях самообороны, а когда и потому, что объяснять словами смысл происходящего некогда и нельзя. Не наградишь собаку по заслугам своевременно, не перечтешь ей ребра подручными средствами, отвлечешься от этого дела на вмешательство самоназначенного адвоката с зелеными то ли от недозрелости, то ли от плесени мозгами, псина быстренько и смекнёт, что апелляция к общественному мнению – штука крайне для нее выгодная. И в следующий раз при подобных обстоятельствах или даже при намеке на них станет взывать о помощи с громкостью корабельной сирены и чрезвычайно настойчиво. Лишь только вспомню, сколько трудов пошло прахом из-за безрассудства бытовых гуманистов да чем для иных собак впоследствии это обернулось, так с досады пальцы сами в кулаки сжимаются. Поистине, «несть глупости горшия, яко же глупость». И должна быть она, по законам справедливости, наказуемой!

2

Купил я у кого-то из милиционеров новые яловые сапоги, посадил Альтаира на голодную диету, выспался хорошенько – в общем, обеспечил боеготовность номер один – и поехали!

Безусловно, хорош армейский стимулирующий лекарственный препарат «СК-45», удивительно эффективно помогает от упрямства и придури! «СК» означает «сапоги кирзовые», а «45», разумеется, размер ноги. Так вот, я вам доложу: яловые, хоть и сорок третьего, оказались ничуть не хуже. Правда, и настоящие медикаменты здесь тоже пришлось применять. Во-первых, витаминов лошадиные дозы – при стрессе потребность в них резко увеличивается. И не только у Таира – у меня точно так же. Во-вторых, поскольку, как я говорил уже прежде, Таир был в сучьем типе, у него недостаточно вырабатывался мужской половой гормон – тестостерон, что не могло не отражаться на поведении. Потому тестостерончика я ему маленький курс проколол. Но при перековке характера вовсе не это главное, а главное – обеспечить непрерывность процесса психологического давления. В необходимой пропорции сочетая оное, конечно, с давлением физическим. Так что в течение нескольких суток спал я урывками, не более двух часов подряд, равно как и подопытный кролик Альтаир. По-другому ничего бы не получилось. Единственная надежда мне оставалась та, что Таир какой-никакой, но все же чистый по крови «немец» из рабочей линии, а значит, выносливость его нервной системы и организма вне всяких подозрений. Должен выдержать, И должен измениться в нужную сторону. На «восточника» или полукровку Под «полукровками» здесь подразумеваются метисы немецкой и восточноевропейской овчарок.

настолько сильно и продолжительно давить я, пожалуй, вряд ли бы решился.

Как все это выглядело? О, конечно, с виду ужасно! Но зато, если присмотреться внимательнее, все происходившее было не просто логичным, а даже более того – этологичным.

То есть понятным с точки зрения собачьей психологии и доступным для разумения Таиру с учетом его индивидуальных искривлений в восприятии окружающей действительности.

При использовании жестких методов дрессуры самое главное – внимательно, даже скрупулезно отслеживать все малейшие изменения поведения собаки, тщательно контролировать собственные сознательные и неосознанные действия и последовательно соблюдать несколько довольно простых правил «курощения» и «низведения».

Актерствовать перед дрессируемой собакой надо всегда как можно выразительнее – всякая псина на эмоции податлива, и к тому же ей для вникания в ситуацию требуется в любой момент без затруднений прочитывать желания и показное настроение дрессировщика. Каково бы ни было действительное внутреннее состояние, а нужно надежно держать себя в руках. С рациональным педантизмом, критически, как бы со стороны ежесекундно оценивать не только собачье, но и свое поведение, ни на мгновение не допускать ни малейшей неуверенности, подавлять в зародыше волнение и торопливость.

Разумеется, никогда нельзя злиться на собаку или мстить ей. Ни при каких обстоятельствах!

Даже получив укус, даже тщательно выколачивая ей после такого пыль из шкуры и мозгов, даже придушивая ее, следует все время сохранять трезвый рассудок и проделывать указанные процедуры уж если не с любовью к собаке, то, по крайней мере, очень расчетливо. Ведь она не враг, а будущий друг! Но в то же время нельзя казаться холодным и безучастным.

Чувства нужно своевременно и убедительно имитировать. Причем не только тоном и громкостью голоса, но также мимикой, взглядом, движениями и позами. На резкоконтрастный эмоциональный перехлест, как в плохом театре или мексиканском телесериале, хорошо отзываются собаки живые и энергичные, но вместе с тем достаточно уравновешенные, а особенно потребен такой подход к спокойным и флегматичным. Однако когда имеешь дело с задавленными жизнью ипохондриками либо психически неустойчивыми неврастениками – меланхоликами и холериками, – проявления эмоций приходится дозировать чуть ли не с аптекарской точностью. Иначе на слишком бурное проявление дрессировщиком радости, холерик, например, может ответить настолько бешеным всплеском восторга, вместе с которым запросто выплеснет из своей памяти и все, чему только что научился. А то же поведение человека ипохондрик и меланхолик непременно воспримет в первый миг как начало наказания, перепугается и совершенно растеряется. И ближайшие полчаса что в одном, что в другом случае, дрессировщику предстоит, как правило, напрасно потратить на восстановление уже достигнутого, казалось бы, результата.

Чтобы подавить у собаки боязливое отношение к любым жизненным реалиям, обычно рекомендующиеся мягкие способы воздействия, как то: постепенное приучение к вызывающим испуг раздражителям, отвлечение от страхов игрой или лакомством, – совершенно не годятся, особенно при недостатке времени, и даже более того – чаще приносят вред, закрепляя врожденную трусость привычкой. По-настоящему эффективных методов, которые можно применить в практике дрессировки служебных собак (если, конечно, от этих собак требуется надежность в работе), совсем немного, и лучше всего использовать их в комбинации друг с другом. Первый и поистине универсальный из них – дрессировка на пищевом подкреплении с основательной предварительной голодовкой. Стремление насытиться, как и трусость, коренится в здоровом инстинкте самосохранения. Сделайте желание поесть сильнее желания убежать – и вы, как говорят умные биологи, замените у собаки одну мотивацию поведения на другую. Если приходится иметь дело с попросту ленивой скотиной, которую нужно принудить к активной работе, ей и суток отдыха от переработки пищи вполне хватит для того, чтобы очень живо заинтересоваться всем, что так или иначе связано хоть с каким-нибудь кормлением. Идеальной считается пауза в тридцать шесть часов. Но если требуется преодолеть страх или постоянное упрямство, следует предпринять более крутые меры. Например, ограничить на несколько дней или даже на пару недель рацион питания исключительно теми кусочками, которые собаке удастся честным трудом заработать в ходе дрессировочных занятий.

Конечно, на растолстевшую собаку голодовка действует слабее, потому лишние подкожные отложения к началу занятий должны быть безоговорочно и полностью ликвидированы. По-видимому, как это показывает практика дрессировки, анатомия живой собаки разительно отличается от анатомии собаки мертвой. Это у мертвой собаки желудок находится в брюшной полости. А у живой – странным образом располагается в непосредственной близости от головного мозга, отчего в случае переполнения начинает этот мозг сжимать, в значительной степени затрудняя шевеление извилинами. И таким же непреложно установленным научным фактом следует считать то, что жировые запасы в самую первую очередь – и с теми же последствиями – накапливаются внутри черепной коробки. Стоит лишь освободить большие полушария от избыточного на них давления со стороны желудка или сала, дав таким образом собачьим мыслям необходимый для полета простор, как сразу становится понятным, что стократ прав был незабвенный и великий дрессировщик Дуров, говоря: «Все делает голод. Он дрессирует все живущее на свете – и людей, и животных».

Другой сильно действующий на трусов метод – доведение до состояния крайнего утомления.

Когда собака от усталости еле переставляет ноги, ей уже, ясное дело, не до того, чтобы чего-то там понапрасну бояться. Просто сил на это не хватает. Те же умные биологи, которым трудно объясняться на общедоступном языке, говорят: «Повышается порог чувствительности к воздействию раздражителей». Тут, конечно, хорошо иметь для смены одного-двух напарников, потому как физическая выносливость у собаки обыкновенно повыше, чем у человека. Ну а за неимением напарников, есть, конечно, определенные дрессировщицкие хитрости. Во-первых, выбор темпа движения. Собаку нужно водить на неудобной для нее скорости. Если у собаки от природы широкий и быстрый шаг – то заставить ее ходить более медленным шагом или, наоборот, медленной рысью. Если же она предпочитает рысь, то надо выбрать темп, переходный от шага к рыси. Главное, найти ту скорость, при которой ноги собаки движутся наименее согласованно, а спина постоянно переваливается с боку на бок; тогда и человек может поспорить с собачкой по части выносливости. Во-вторых, нельзя давать мучимой животине ни минуты отдыха. Постоянно идти в неудобном темпе, не имея возможности хотя бы для непродолжительного расслабления, ей очень тяжко. А отдыхом для нее здесь будет не только предоставленная возможность минуту-две полежать, но даже и временное изменение аллюра пусть на более быстрый, но зато привычный и удобный ход.

Непродолжительные остановки на несколько секунд допустимы исключительно для выполнения собакой каких-либо команд. А в случае если по неотложной причине собаку все же нужно на минуту привязать, то привязывать ее надо так, чтобы не могла она ни лечь, ни удобно сесть или встать: очень коротко, почти за ошейник, и на подходящей высоте. (Я не сказал – повесить. Ноги-то у нее, все четыре, должны, разумеется, касаться земли!

Повешение – из другой оперы, о нем еще успеем поговорить.) И вот так вот надлежит прогуливаться – часа три-четыре подряд. Иногда и дольше. Причем большую часть времени, с начала занятия, нужно ходить по одному и тому же маршруту, чтобы усталость психическая накладывалась на усталость физическую.

Клин клином вышибают, а «шланг» – шлангом «Прикидываться шлангом», «шланговать» – на армейском сленге означает: уклоняться от работы, притворяясь больным либо непонимающим, неумеющим.

. В этом и состоит суть третьего, наиболее неприятного в исполнении, но необходимого метода перекройки труса под героя. Умные биологи говорят в данном случае о вытеснении одного стимула другим. А проще, собака должна уяснить и крепко-накрепко запомнить, что все ужасы того и этого света – сущий пустяк по сравнению с гневом хозяина. Для достижения такого результата и нужны крепкие сапоги (мои через две недели тесного общения с Таиром разбились в блины), хлысты, парфорсные ошейники, а иногда и кратковременное удушение. Дрессировщик в случае крайней нужды – хоть и редко, но бывает! – должен самым доступным образом объяснить собаке, что справедливость его свята и безгранична, равно как мощь и власть, и что за особо жуткие грехи он может вообще лишить собаку не только пищи, но и воздуха, а вместе с тем и самой жизни. Например, за попытку выяснить с ним отношения посредством зубов. Столь тяжкое преступление наказывать как-либо иначе, если собака сильна, хорошо умеет кусаться и не питает уважения к хозяину, не имеет смысла: слишком много ненужного риска для обеих сторон. А Таира пришлось разок «вздернуть высоко и коротко» (так, если верить Льву Гумилеву, выражались некоторые заслуженные деятели юстиции в Средние века) за побеги с дрессировочной площадки – и этого ему хватило, чтобы впредь навсегда отказаться от рецидивов. Ну, на тему, каким образом полагается правильно вешать собачку без ущерба для ее и для собственного здоровья, мы побеседуем как-нибудь попозже, но главное, что факт удавления имел место быть и что без него никак невозможно было обойтись.

Вечерком вытащил я, значит, Таира из будки и повел его на дрессировочную площадку. Повел – это, правда, слишком приблизительно сказано: на самом деле волоком тащил. А чтобы он поменьше упирался, вместо ошейника накинул ему на горлышко петельку. На сотню метров таким манером молча отбуксировал, а дальше ему уже расхотелось ехать на боку, хрипеть да пускать слюни – стал ножками понемногу перебирать. Я в ответ перестаю изображать из себя пашущий трактор, в смысле прекращаю тянуть непрерывно поводок и перехожу на другой режим: как только подопечный упирается или просто останавливается, дергаю поводок очень сильно. Когда одного рывка хватает, а когда и серию приходится выдать. Теперь похваливаю, конечно, если пес у ноги хоть пару шагов пройдет, а иногда и мясо предлагаю. Только не берет он мясо, не до мяса ему при таких-то страхах. Минут через десять, однако, вижу – гад ползучий пообвыкся малость и начал изобретать способы, как все это дело прекратить, но пока без особых фантазий: шлепается опять на бок, а то и на спину, вырваться пытается да еще и поорать решил. Истерит, одним словом. Вот тут я его понемногу и познакомил с яловыми сапогами. Как только он что-нибудь отчубучит из этой серии, тут же попинаю слегонца по бедрам да по ребрам, где безопасно; при этом на него, конечно, грозно порыкиваю и опять дергаю поводок, покуда тварь дрожащая не поспешит с моими желаниями согласиться. Попутно с «движением рядом» изучаем, каким образом порядочной собаке полагается выполнять команду «сидеть». Вместо петельки нацепил на недоделка строгий ошейник (он же – парфорс, он же – обыденно именуемый «строгач»), загодя туго пригнанный по размеру, чтобы и колол, и душил одновременно. На парфорсе-то особо не порыпаешься, не такие смирялись. А Таира, того и совсем ненадолго хватило – перепсиховал, бедолага.

Поначалу трясся всем телом, а тут костенеть от перенапряжения начал: движения будто у лунатика, даже глаза не успевает следом за мной поворачивать. Все реакции резко замедлились, и восприятие ситуации, естественно, тоже. В общем, собачка «плывет», как в гипнотическом сне. Запредельное торможение – оно, родимое! Первый раз я такое увидел, ни до, ни после – никогда больше не приходилось мне встречать собак, доведенных на нервной почве до околосмертной грани.

Не всякий дрессировщик имеет отчетливое представление о том, что это за зверь такой – запредельное торможение. Как правило, за него простодушно принимают отнюдь не редкое в практике дрессировки, более имитируемое, чем действительное, состояние угнетенности либо даже сплошь и рядом встречающийся демонстративный отказ собаки от общения, с помощью которого она пробует управлять хозяином, когда тот, например, использует физическое принуждение или наказание. С этими-то фокусами бороться не так уж трудно: достаточно на них не обращать внимания и взять за обыкновение всегда добиваться от собаки – не мытьем, так катаньем – обязательного подчинения. Как только «актриса» убедится, что ее номер больше не пройдет, и более того – за хитрости еще и непременно полагается взбучка, так она вскоре и прекратит изображать в своем лице оскорбленную невинность либо жертву злостного попрания прав четвероногих, либо еще чего-нибудь, что она там из несвойственного собакам вдруг о себе вообразила. Настоящее же запредельное торможение спутать хоть с чем-либо нельзя абсолютно. Это парадоксальная фаза возбуждения, которую во внешнем ее проявлении можно в какой-то степени сравнить, пожалуй, с перегревом и тепловым ударом перед самым моментом отключения сознания или состоянием «грогги» у боксера, пропустившего в конце трудного боя несколько тяжелых ударов подряд, но все еще стоящего на нетвердых ногах.

Я быстренько соображаю, что продолжение занятия в том же духе чревато крупными неприятностями. На «уплывающую» псинку надави чуть посильнее, она и вырубится, не отходя от кассы, а то и вообще кони двинет.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:20 | Сообщение # 6
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
(продолжение)

До инфаркта довести – раз плюнуть. А с другой стороны, Таирова психика в данный момент настолько чувствительна и податлива, да к тому же эта драная макака еще и настолько неспособна сейчас ни к какому сознательному сопротивлению, что воистину грешно мне упускать подвернувшийся шанс. И начинаю я разыгрывать роль глубоководного водолаза: под стать Таиру замедляю в несколько крат все свои движения, терпеливо держу паузы, слова команд и похвалы произношу тягуче и спокойно, при необходимости плавно меняя тона. Сразу попадаю в унисон: Таир меня слышит и понимает. Релешки в черепушке у него переключаются, конечно, с громадным запозданием. Ну да это неважно, лишь бы правильно переключались. Торопиться теперь некуда. Нужно мне, скажем, чтобы псенок сел, я ему командую вот так: «Си-и-и-де-е-еть». Секунды на три одно слово растягиваю. Еще столько же, не меньше, Таир осмысливает уловленные звуки. Если сравнивать мозг с компьютером, то в собачьей голове тогда, в лучшем случае, работал арифмометр. Иногда даже казалось, что слышны щелканье нажимаемых клавиш и треск крутящейся ручки. По-видимому, Таир поочередно вспоминал значение команды, правильную последовательность действий при ее исполнении и меру ответственности за саботаж и лишь после того, в очередной раз тихо ужаснувшись, начинал шевелиться в нужном направлении. Медленно-медленно, но все-таки садился. И вот так неспешненько мы с ним полтора еще часочка отработали. Благодать да и только: ни тебе бунтов на корабле, ни воплей. Чуть замечу, что кобелишка приходит в себя, тут же немножко усиливаю голос, побыстрей начинаю ходить или, если нужно, поводок поддерну пару раз – то бишь вношу в нашу с ним синхронию махонький элемент рассогласования, – и снова Таир гаснет.

Больших перерывов между сеансами муштры, таких, чтобы хватило на сон, в первые сутки работы я решил не делать. Ну там, чайку хлебну, пару папирос выкурю, и хватит. Кофеин да никотин – много ли дрессировщику надо для восстановления работоспособности? Каждый урок начинался по одному и тому же сценарию: сначала Таир висел на поводке якорем, затем изо всей мочи блажил, а после механической обработки уходил в астрал. Но что меня абсолютно устраивало, всякий раз эти непродуктивные подготовительные фазы становились короче и короче. К утру убогий стал впадать в нирвану уже после первого к нему прикосновения. Зато каких удалось достичь темпов обучения – по сю пору не перестаю удивляться. Эх, жаль, кинокамеры с оператором под рукой не было. А то, конечно, забавно бы получилось – запечатлеть тогда нашу тормознутую парочку. Да еще озвучить на эстонском языке. Представить себе только: документальное многосерийное замедленное кино, причем замедленное натурально, без использования спецэффектов. А в самом его конце титры: «При съемках этого фильма животное долго и мучительно страдало».

Днем Таир был вымотан уже настолько, что ни о каком сопротивлении и не помышлял.

Подгонять его рывками поводка приходилось теперь не потому, что он упирался, не желая или боясь идти со мной, а потому, что ноги его заплетались и быстро передвигаться он попросту физически не мог. Однако, избегая воздействий парфорса, он сумел, к моему удивлению, все же сообразить и найти самую выгодную для себя позицию при хождении у ноги: он держал свой нос строго у моей коленки, успевая при этом за всеми моими поворотами и ускорениями.

И хотя такой вариант исполнения навыка несколько отличается от общепринятого, когда около колена должно быть его плечо, но в полуметровый нормативный допуск Таир всегда укладывался, как я ни пытался от него на следующих занятиях оторваться. А потому я не стал добиваться лучшего: сойдет и так. Чай, не для показухи готовлю, а для работы.

А пока более всего ему хотелось, естественно, упасть где угодно и хоть сколько-нибудь полежать, не шевелясь. В общем, едва ли не идеальное состояние, чтобы заняться выработкой выдержки. За нее я и взялся. И безо всяких проблем, буквально сразу же Таир по команде мертво сидел и лежал, не пытаясь даже повернуть головы, пять минут и дольше – без разницы, оставался я в поле его зрения или уходил с глаз долой. Ну не было у него ни сил, ни желания изменить позу!

А вот неподвижно и долго стоять этому несчастному было по причине чрезмерной усталости трудновато. Ножки подгибались. Что ж, надел я ему десятиметровый поводок петлей на живот, перекинул этот поводок через подходящую перекладину и, как только Таир пытался без моей санкции опуститься на землю, он сразу зарабатывал ощутимый рывок, вследствие которого его конечности иногда даже слегка отрывались от поверхности планеты. Волей-неволей пришлось шакальему отродью перешагнуть через свое «не могу» точно так же, как он несколько раньше переступил через «не хочу». И потом еще великое множество раз ему пришлось через них переступать. А это и есть самое главное в дрессировке – добиться беспрекословного повиновения собаки своему хозяину при любых обстоятельствах и в любом состоянии.

Нет, конечно, чего там спорить: с определенной точки зрения, парфорсная дрессировка – вполне варварский способ общения с собакой. Пусть он даже изобретен в свое время в цивилизованной Германии. «Но ведь изобретен в девятнадцатом веке! – воскликнет просвещенный гуманист. – А с тех пор наука ушла далеко вперед!» И начнет сыпать терминами: оперантное научение, скиннеровские методы, бихевиоризм, коррекция поведения… На то у меня всегда один стандартный ответ: нужно, братцы, понимать разницу между собакой обученной и собакой дрессированной. Обученная знает, какие действия по каким сигналам она должна выполнять. Но отнюдь не факт, что она станет их выполнять, если ей того не хочется. А дрессированная – станет, даже если ей и не можется. Служебная собака должна работать надежно, безотказно – это аксиома. Надежность же достигается только через принуждение и никак иначе. Потому неважно, какой метод обучения – оперантный, механический или контрастный – избирается для той или иной собаки, лишь бы только он давал быстрый результат. Но когда речь заходит о гарантиях, тут на бихевиоризм да на игру полагаться нельзя. Тем более не следует возлагать на них никаких надежд, если требуется перековать характер собаки. А на парфорсную дрессировку – можно. Опять же, если судить по средней скорости обучения, а она порою очень и очень важна, эти методы и рядом друг с другом не стояли.

Доработали мы с Таиром до полудня, а потом отвел я его в вольер, поставил перед ним тазик, в который накрошил несколько граммов мяса, похвалил хорошенько и вышел. А измученный пес, не веря случившемуся, еще несколько минут сидел ошеломленный и долго, не меняя позы, издалека принюхивался к мясу. Потом поднялся, потянулся было к тазу, но передумал, развернулся и юркнул в кабину.

Меня, как и его, тоже совершенно не манила еда. А вот прилечь на пару часиков очень хотелось. Что я и не преминул сделать, прежде чем начать следующий длительный урок.

3

Эх, кабы ведома была в то время в нашей стране старая добрая немецкая система парфорсной и интенсивной дрессировки, не пришлось бы мне изобретать велосипед, находя с помощью научного тыка и перебора вариантов самые эффективные приемы и способы, кои универсально пригодны что для хороших, что для плохих собак. А с другой стороны посмотреть, собственный опыт ошибок и удач нередко оказывается куда как полезнее чужого, пусть и самого распрекрасного. Первый плюс в том, что преимущества и недостатки всех методик становятся совершенно ясными, только если методики эти опробованы самолично.

Второе достоинство – когда много времени спустя вдруг узнаешь, что умные люди, создавшие наилучшую систему дрессировки, оказывается, решили какую-либо проблему точно так же, как и ты, сознание собственной гениальности начинает ощутимо греть душу. А коли есть за что себя уважать – это приятно и полезно для здоровья. Третий положительный момент: иногда в процессе поиска вдруг обнаруживаешь, может, и не самый совершенный, но, по крайней мере, оригинальный способ научения, который не сейчас, так потом оказывается в какой-то ситуации не для той, так для другой собаки наиболее подходящим.

На вечернем занятии подвел я Таира к сквозной лестнице. Понятно, псеныш на парфорсе и голодный до невозможности. Все чин чином: глажу его, кусочек мяса показываю, пытаюсь заманить хотя бы на первую ступеньку. А ему кусочка не надо, он, как только увидел эту лестницу, уже весь скукожился в ожидании страшного. Что ж, пробую затащить четвероногую дрянь наверх силой. На это позор своей породы лег, согнувшись в три погибели, поджал лапки и зажмурился – шага, мол, не сделаю, хоть на месте убивай. Почесал я в затылке, здравая мысль и появилась. Взял Таира на руки (осторожно взял, а все равно от брызнувшей струйки не уберегся), поднялся с ним на несколько ступенек, аккуратно положил на лестнице мордой вниз, успокоил чуток. Ну и начинаю потихоньку спускаться, рывочками понуждая его идти следом. Понял внебрачный сын презренного шакала, что оставаться наверху еще страшнее, а упираться нет почти никакой возможности, и, надсадно скуля, ступенька за ступенькой сполз вниз. Вот и замечательно! Выказал я ему умеренно-бурно свой восторг, развернул кругом и – вперед, на штурм препятствия. Но теперь уж, голубчик, топай-ка ты своими ногами! Вижу, дело пошло. Раз собака знает, как можно спуститься со снаряда, ее уже не так пугает и подъем. Несколько раз прошли мы по лестнице вверх и вниз с той стороны, где ступеньки горизонтальные и широкие, а затем стали учиться карабкаться по «строгому» трапу с узкими перекладинами вместо ступенек. Конечно, не сразу и не с великой радостью Таир на него полез. Однако же пара-другая десятков тычков и пинков оказались весомее его желания орать и брыкаться. Медленно-медленно, непрерывно распевая жалобные песни и трясясь от ужаса, сначала с моей, когда мягкой, а когда и жесткой помощью, а потом и самостоятельно Таир стал по команде преодолевать лестницу, а вслед за тем, таким же порядком, и бум.

С тех пор, если какая собака отказывается в первый раз идти на снаряд, упирается, то я не трачу понапрасну времени и нервов на втаскивание ее наверх силой, а поступаю как с Таиром – то есть сначала показываю, как надо спускаться. Если, конечно, она не относится к разряду неподъемных из-за своих размеров или злобности.

Где-то день на третий наших мучений приспел черед заняться апортировкой. Вырезал я из полешка некое подобие гантельки и предлагаю Таиру с этой штучкой поиграть. Без особой, впрочем, надежды на его согласие. Ожидания вполне оправдались. Чем дольше я прыгал и извивался перед отрыжкой эволюции, недостойной имени собаки, чем старательнее вызывал ее на игру, тем более Таир столбенел и вытаращивал зенки. А от деревяшки, сунутой непосредственно под нос, он отворачивал морду и тут же начинал пятиться.
Попадись мне этот гнуснявый хотя бы тремя годами позже, он просто-напросто испытал бы на своей шкуре эффективность немецкого «метода лаяния от боли», только и всего-то. Ну и стал бы носить хоть деревяшку, хоть железяку как миленький. Там принцип простой: быстренько объясняешь собачке, что в промежутке между подачей команды и моментом, когда она ухватит зубами указанную вещь, воздействия парфорсом будут непрерывными и все более усиливающимися. Вплоть до легкой степени удушения. И что в ее интересах промежуток этот сократить до минимума и терпеливо держать в пасти апортировочный предмет, пока последний не будет изъят. За то причитается моральное и материальное вознаграждение, а парфорс больше дергать не будут.

Но по причине моей тогдашней неосведомленности о приемах парфорсной дрессировки, пришлось пойти другим путем. Привязал я к краям гантельки по куску бечевки, разжал Таиру челюсти, сунул в пасть ему гантельку, а за ушами завязал все это дело бантиком. Поначалу Таир притих, ошалевши, но через несколько секунд, когда глаза его окончательно выкатились из орбит, состояние ступора перешло в бешеную истерику, в ходе которой он пытался выдрать всеми четырьмя лапами деревяшку из своего рта. Но попытки были тщетными, поскольку и бечевка была крепкой, и я при помощи сапогов, хлыста и «строгача» отвлекал Таира от столь неприглядного занятия.

Когда дрянное создание наконец выдохлось и впало в обычную для себя глубокую депрессию, оно за полчаса уяснило, что ходить у ноги и сидеть можно не только порожняком, но и таская в зубах гантельку, и что гантелька эта, пока держишь ее в пасти, есть не просто кусок дерева, а индульгенция, спасающая жизнь и здоровье некой мерзкой твари от моего справедливого и страшного гнева. А развить усвоенный навык дальше, до нормального выполнения приема апортирования, было делом несложным.

Немало воды утекло с тех пор. Давно уже практика дрессировки доказала и мне, и многим другим, что с помощью одного лишь парфорса обучить почти любую псину подноске вещей и легче, и проще, чем как бы то ни было еще. Но случается иногда, что на собак физически очень сильных и не слишком чувствительных к боли рывки строгим ошейником не влияют в достаточной степени. И чтобы научить их апортировке под принуждением, способ, апробированный в свое время на Таире, оказывается более пригодным, нежели классический «метод лаяния от боли». Завязал веревочку за ушами – и проблема наполовину решена!

А когда понадобилось Таира обстрелять, то есть приучить его спокойно относиться к выстрелам, самая эффективная из всех известных мне методик, которой с неизменным успехом я пользуюсь и по сей день, родилась сама по себе в одно мгновение. К тому времени дрессируемая пакость оголодала настолько, что в начале занятия, пока нагрузка на нервы не достигала определенного предела их выносливости, она (в смысле, пакость) пожирала предлагаемые по заслугам куски с нескрываемым удовольствием, а порою не пренебрегала ими даже в конце урока, с ущербом для самочувствия пройдя через очередной круг устрашений и экзекуций. Поскольку в управлении Таировым поведением все большее участие принимал его желудок, мне показалось заманчивым использовать в этом деле возможности столь влиятельного внутреннего органа на полную катушку: создать в педагогических целях постоянную жесткую конфронтацию между ним и Таировой генерализованной трусостью.

Вышли мы с Таиром в очередной раз на дрессировочную площадку и стали отрабатывать хорошо ему известные приемы хождения у ноги и бескомандной посадки при остановке. Только в руках у меня была при этом миска, в которую – и ходячее убоище это видело – я предварительно бросил пару кусочков мяса. А поодаль, метрах в тридцати от площадки, ждал моего сигнала помощник со стартовым пистолетом в руке. И в момент, когда собаченыш, выполнив требуемые команды, уже тянулся под аккомпанемент моих похвал к заработанному вознаграждению, я кивнул помощнику. Тот выстрелил. Таир вздрогнул, но мясо слопал. Ну и чудненько! И примерно с минутными интервалами мы проделали то же самое еще раза три-четыре. А затем, чтобы в песьем мозгу выстрел окончательно увязался с последующим кормлением, мы еще малость позанимались выдержкой. Горю луковому полагалось сидеть напротив все той же миски с кусочками, которая с каждым повтором упражнения отодвигалась от него на пару шагов, и лишь после выстрела ему дозволялось сию посудину очищать от содержимого.

На другой день Таир в ответ на выстрел начал уже сглатывать слюну, а про то, что громких звуков следует бояться, он забыл напрочь. Сто лет известный лабораторный павловский опыт по выработке условного рефлекса – а как здорово пригодился!

4

Подходила к концу первая, самая кошмарная для Таира и утомительная для меня неделя сверхинтенсивных занятий. За это время мой ученик освоил весь целиком нормативный курс послушания, который полагается знать милицейской розыскной собаке, а попутно еще несколько крайне полезных навыков. В частности, научился спокойно переносить подкожные и внутримышечные инъекции, даже довольно болезненные.

Сперва, понятно, не обошлось без эксцесса. Почувствовав укол, недоделок завопил и стал вырываться, за что был несколько прибит и подавлен физически и морально. Распластавшись на боку, Таир сосредоточил все свое внимание на кулаке, нависавшем над его мордой, и моем непрерывном рычании. Когда псец, по своему обыкновению, умедитировал в состояние совершенного ничтожества, а глазенки его обрели тупо-квадратное выражение, я, продолжая издавать грозные звуки, медленно убрал кулак, взял шприц и вогнал иголку в Таирову ляжку.

Он не шелохнулся. По окончании процедуры, обалдело выслушав мои восторги по поводу его терпеливости и получив под ряд несколько кусочков мяса, Таир, несомненно, сделал правильный выбор между кнутом и пряником. И в следующий раз лежал под уколом смирно, а как только игла была извлечена из его организма, радостно вскочил и стал настойчиво требовать полагающуюся награду. Когда мы, постепенно одолевая гранит науки, перешли к выполнению приемов послушания без поводка или привязи, на большом удалении друг от друга, Таир уже более-менее пообвыкся и стал работать чуть быстрее, хотя все равно еще с непременным «тормозом» при каждой команде. Зато почти безотказно. Почти – потому как худосочному недопсу взбрело в голову от меня побегать. Сначала попробовал он такое сотворить в питомнике, а там скрыться некуда – кругом забор. Был выдран. А вот когда чертов выродок рванул от меня за пределами ограды, прямиком к ближайшему кустарнику, которым зарос берег канала, я понял, что гоняться за ним бессмысленно: догнать не смогу, а напугать – напугаю, и умчится он тогда в дали неведомые. Но у меня для таких случаев имелся в запасе один замечательный сюрприз, звавшийся Маргит-Астой. Исключительная по характеру и мыслительным способностям сука-«немка», я когда-нибудь о ней подробнее обязательно расскажу. Поглядел я вслед Таиру, слетал за Астой, показал ей, где шмыгнул в кусты беглец.

«Ищи, – говорю, – лапушка. Мочи его!» Обрадованная веселой работой, Аста понеслась в погоню, а я побежал по дороге, параллельно каналу, следя за поиском скорее на слух, чем на глаз. Ага, есть контакт! Ломлюсь сквозь заросли на жалобный визг пойманного ублюдка. На крошечной полянке скрючившийся буквой «зю» свинтус свиристит что есть мочи и вертится, старательно пряча зад от кружащей вокруг него с деланно свирепым рычанием Асты. А та при каждом удобном случае его несильно, но больно подщипывает за то самое укрываемое от нее место и прямо-таки наслаждается ситуацией, в которой ее сучьему доминированию над каким-никаким, но все же кобелем ничто не препятствует. Я, разумеется, от всей души навалял Таиру фитилей и поволок обратно, к месту совершения преступления. И нисколько не мешал Асте наскакивать на него сзади и прикусывать снова и снова.

Однако же четвероногому мазохисту, судя по всему, расправа показалась не вполне убедительной, и от силы через полчаса он снова решил с занятия смыться. Побежал туда, куда и в первый раз, к кустарнику, но около него в нерешительности остановился – видать, все же задумался о грядущих неприятностях. И только лишь узрев мое, с самыми что ни на есть серьезными намерениями, приближение, нырнул в сплетения ольховника, ежевики и крапивы. Что Аста отыщет эту вредоносную гниду, я не сомневался, и потому очень удивился, когда она закружилась, почти сразу же потеряв след. А еще больше удивился, когда увидел, почему она след потеряла. Отпечатки Таировых лап, хорошо заметные на мокром суглинке, шли по самой кромке воды. Ух ты, что придумал, сволочь! Знать, не совсем дурак! Объяснив Асте что и как, я выбрался, прикрывая лицо от веток, на дорогу. Опять на бегу слушаю. Шагов через двести, на почти открытом месте, Аста снова закружилась. Что за черт? Иду к ней. Наблюдаю препотешную картину. У самого берега канала довольно высокий бугор. Аста носится между бугром и водой, то и дело прихватывая запах, но никак не может сообразить, откуда этот запах идет. А по бугру, гиенообразно сгорбившись, осторожно чапает прочь искомая скотина. Показываю на гада Асте, Аста показывает гаду кузькину мать. А потом, после трепки, пришел черед и радикальных мер, поскольку третьего побега допускать ни в коем разе не следовало: слишком хитрым и сообразительным зверь оказался, невесть что еще выкинуть может. Набросил я Таиру на горлышко петельку и, на самых грозных нотах комментируя происходящее, по всем канонам икебаны украсил живой игрушкой ближайшее дерево. Совсем живой она была, конечно, только вначале, а немного погодя стала уже полуживой. Правда, до полной потери сознания эту несчастную тварь я держать на ветке не стал – не тот случай. Привел потом в чувство, вернул на площадку. Все, с побегами – как отрезало. И вообще, после вздергивания у Таира полностью сменилось мировоззрение и стал он в руках моих мягче пластилина. Кроме моментов, когда он чего-нибудь уж очень сильно боялся. Но вскоре мы и с этим разобрались.

Первый триумф пришел к нам с Таиром, когда старшему инспектору Гусеву в конце концов до невозможности надоело мое явное пренебрежение к исполнению прямых служебных обязанностей (на что я тратил теперь едва ли полчаса в день) и он устало спросил, не хватит ли мне зря расходовать рабочее время на заведомо бесполезное дело. Я пожал плечами:

– Хочешь посмотреть, как Таир работает?

– А он работает? Тогда хочу.

И под пристальными начальственными очами Альтаир выдержал свой первый и самый важный в жизни экзамен – на саму жизнь. Да, он работал невыразительно и крайне медленно, всякий раз запаздывая с выполнением навыков на пару секунд, а то и больше, но формально все делал чисто и по первому же сигналу. Он показал весь нормативный комплекс послушания, включая подачу голоса (результат многократного выкручивания уха на протяжении двух предыдущих суток) и переползание (достигнуто за пару занятий при помощи парфорса, длинного поводка и трехметрового прута), а возвращаясь на обозначенное место, даже летел галопом (правда, с повизгиванием и поджатым хвостом – побочными последствиями длительного, целенаправленного применения левого ялового сапога). И вот дошли мы до преодоления снарядов и до самого последнего из них – лестницы. К лестнице Таир, как и прежде, относился чрезмерно трепетно, но отступать-то ему было некуда, он это знал.

Посадил я его напротив «строгого» трапа, а сам ушел и встал по другую сторону, у спуска, рядом с Гусевым. Выжидаю положенную паузу. А под лестницей этой устроен был сарайчик, так что мы с собакой друг друга не видим. Командую: «Вперед!» В полной тишине прошло еще несколько секунд. Потом лестница мелко завибрировала и послышалось негромкое, тоскливое подвывание. Когда Таир нарисовался пред нашими взорами, на середине трапа, зрелище было еще то. Старая и уже изрядно расшатанная деревянная конструкция от его дрожи едва ли не ходуном ходила. Но пусть и с черепашьей скоростью, пусть переполненный смертным страхом, однако песий сын честно переступал с одной перекладины на другую, ежесекундно рискуя сверзиться с высоты четырех метров на не слишком гостеприимную в подобных случаях землю. Наконец, все еще попискивая, не в силах успокоиться от пережитого, Таир спустился вниз и, как положено, сел напротив меня. Получив свою долю ласки, законный кусок и разрешение гулять, он отошел на два шага и снова сел, обреченно ожидая следующих приказаний.

Я посмотрел на старшего инспектора. Гусев долго хмыкал и покачивал головой, пытаясь подобрать подходящие слова. Потом выдавил:

– Ну что ж, видно собаку.

И тут он услышал такое, чего уж никак не ожидал в данной ситуации услышать:

– Владимир Георгиевич, – произнес я самым нейтральным тоном, – а ты не хочешь под Таира дресочку надеть?

Мой начальник обратил ко мне странно меняющийся взгляд, в котором промелькнули и ошарашенность, и недоверие, и, похоже, сомнение в моей адекватности. Старшего инспектора вполне можно было понять, это ему меня понять было трудно. Ну ладно, положим, маловероятный факт налицо: Альтаир полностью управляем, и на достижение этого потрачена всего одна неделя. Но как представить себе, что минуту назад стенавший на лестнице глист способен изобразить хотя бы самое слабенькое задержание? То ли здесь кроется какой-то подвох, то ли… то ли… да, пожалуй, именно что подвох!

– Нет, – отрезал Гусев. Подумал и добавил: – Не сейчас. Через неделю надену.

А здесь вовсе не было подвоха.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:22 | Сообщение # 7
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
(продолжение)

Накануне в питомник нагрянули «мушкетеры» – пацаны школьного возраста, в среднем, лет тринадцати-четырнадцати, которым в радость было возиться с собаками да слушать мои байки. Я понемногу и ненавязчиво учил всю их развеселую компанию собаководству, а попутно слегка эксплуатировал детский труд. Времени и чая на них уходило немало, но зато и помогали мне ребятки очень и очень. И со щенками погулять, и на след их поставить, и растравить первоначально. Попробовали было мои начальники пресечь посещения питомника посторонними – мол, это ж дети, а тут собаки свирепые! – да сами осеклись, когда я невозмутимо потребовал взамен обязать милиционеров-кинологов выполнять все то, что дети почти за так делают, и желательно на нехудшем качественном уровне. Повздыхали начальники, возложили на меня ответственность по части травмобезопасности и больше эту тему не затрагивали.

Напялил я на одного из пацанов, на Мишку, который поживей других и поартистичней умел под собачкой сработать, дрессировочный костюм, разъяснил суть задачи, посадил и Мишку, и остальных у окна да наказал, чтобы ни в коем случае сигнала моего мимо глаз не пропустили. А сам вышел, вывел под окно Альтаира и стал прогонять с ним по-быстрому самые простые из известных ему навыков. Но при этом все время взвинчиваю темп, хвалю псенка скупо и сухо, лакомства же вообще не даю. Нагнетаю то есть давление, накачиваю атмосферу за атмосферой. Заморыш так быстро работать еще не умеет, отстает, предохранители в его мозгах опять начинают плавиться. И когда до короткого замыкания остаются считанные мгновения, я семафорю Мишке. Тот выскакивает, с криками бежит к нам и, как положено, очень грамотно подставляется под хватку. Таира пускаю в упор.

Ой, что тут было, что тут было! У меня челюсть, наверное, тогда на полметра отвисла. Ведь вроде бы правильно просчитал ситуацию и вероятные реакции собаки, к любому варианту был готов, но чтобы эффект настолько превзошел ожидаемое… С отчаянным то ли визгом, то ли воплем – так, наверное, камикадзе в последний раз орали «Банзай!» – бледная немочь рванулась на врага. Ну наконец-то, наконец-то нашелся выход столь тягостно долго копившемуся напряжению! Вот кто во всем виноват! И все страхи и стрессы, боль, голод и беспомощность вымещались в злобе, которую Таир обрушил на так кстати подвернувшегося негодяя. Это было подобно затянувшемуся взрыву либо молнии, остановившейся в раскаленном воздухе на длинное мгновение. Съежившись в комок, с поджатым хвостом и зажмуренными глазами, Таир вцепился в Мишкину подмышку и рвал дреску с яростью берсерка. Перехватываю поводок, машу «мушкетеру» рукой. Тот падает навзничь и дрыгает конечностями, как придавленная лягушка. Быстро сдергиваю своего озверевшего подопечного и облачаю его в намордник. Пацан моментально скидывает с себя дреску и снова пляшет перед нами. Когда отпущенный Таир врезается в него намордником, Мишка валится на землю, катается, свернувшись клубком, под ударами и очень правдоподобно верещит. Не давая песику опомниться, чтобы не начал он стаскивать с себя мешающее кусаться убранство, через несколько секунд вновь его отлавливаю. Мишка очень быстро влезает в дрескостюм, и уж теперь-то я даю Таиру возможность полностью насладиться победой. Опять хват в четко подставленную подмышку, опять поверженный недруг конвульсивно трепыхается в зубах геройствующего овчаренка и наконец затихает. Для разрядки еще немножко потаскали мы окончательно капитулировавшего противника по траве, я собачку успокоил, отвел в вольер, выдал полагающееся материальное поощрение. А сам пребывал в полнейшем восхищении.

Восхищение несколько поутихло через пару дней, когда другой парнишка, габаритами гораздо превосходивший Мишку, вышел против Таира. И тут мерзопакостное создание, явившееся на белый свет наверняка вследствие козней извечного ненавистника рода человеческого, учудило в своем обычном стиле. Нет, поначалу пес страшный на паренька-то швырнулся. Но увидев в последний момент, что их размеры мало сопоставимы, так же резво сиганул назад, чуть не уронив меня рывком поводка. Парнишке я показал, чтоб тот скоренько удалился, а кабздоху в очередной раз – где зимуют раки. Погонял малость блох с места на место по его шкуре своими сапогами, а затем мы в ускоренном и строгом режиме вспомнили курс послушания. Не прошло и десяти минут, как я снова позвал помощника в дреске, и теперь уж Таир не сплоховал.

Были потом случаи, проявлял он еще на «задержании» некоторую слабость при неожиданных воздействиях – тормозил, атаковал не прямо в лоб, а пытался зайти сзади. Но сверхзадачу свою тогда уже понял и выполнял абсолютно всегда, как бы страшно и больно ему ни приходилось: главное – вцепиться противнику в подмышку и там висеть клещом хоть до последнего вздоха. Ясное дело, лучше претерпеть от вражеских рук, чем от моих ног. Враг, может быть, и не убьет…

Как бы там ни было, а всего через две недели с начала наших занятий Альтаир с блеском сдал зачеты по общей и защитной дрессировке, и я стал обучать его розыску. Но уже далеко не с той интенсивностью, потому что к исполнению своих служебных обязанностей – ничего не поделаешь! – мне пришлось вернуться. Надо заметить, к тому времени Таир выполнял приемы послушания хоть и не с бешеной энергией, что так импонирует в классных овчарках, но все же достаточно живо, имея преимуществом своим безошибочность и абсолютную выдержку. И, главное, он все более и более становился похож на нормальную собаку с устойчивой психикой. Человеку, не видавшему его прежде, трудно было бы представить себе, что перед ним бывший – причем в совсем недавнем прошлом – патологический трус, свойства личности которого в корне изменены посредством шоковой терапии.

5

Нет, не ошибся я, настояв на покупке в питомник Таирова отца – Асса. Не бывало в моих руках лучших по розыскным способностям собак, нежели его дети. Все Ассовичи отличались не только очень приличным обонянием, но и врожденной склонностью к работе по запаховому следу и, сверх того, несравнимо красивым стилем поиска. Если указанные качества, вместе взятые, заложены в собаке наследственно, то правильным обучением раскрыть их несложно, а вот если нужных генов нету, то и при самой лучшей дрессировке конечный результат будет не слишком высоким. При использовании розыскника в городских условиях великое значение имеет также тщательность, а потому – безошибочность его работы в сочетании с оптимальной быстротой движения, меняющейся в зависимости от силы запаха и прерывистости следовой дорожки. Но и эти свойства, хотя они гораздо более зависят от уровня подготовки и опытности собаки, все же имеют в основе наследственные задатки. И все эти задатки Альтаир получил от своего родителя в полном объеме. В чем я имел удовольствие в скором времени убедиться.

Нельзя сказать, что проблем со следовухой у Таира вообще не возникало. Поначалу-то все шло гладенько, даже лучше, чем можно было ожидать. Гораздо раньше, чем обычно, я отказался от раскладки мяса по запаховой дорожке, легко добился правильной проработки резких поворотов под прямым и острым углом, без затруднений приучил не скакать по следу галопом и останавливаться по команде, если при пуске без поводка Таир слишком от меня удалялся. Фокусы начались после. Во-первых, этот мелкий вообразил о своих способностях чересчур много и прежде времени стал пытаться «мастерить», работать на грани скола, то есть отклоняясь от линии следа до самого края запахового коридора, но зато на предельно высокой скорости. Когда так поступает многоопытная собака, которая не пропустит оброненного предмета или неожиданного поворота, это для служебного применения даже здорово, потому как преступника нужно ловить, покуда он не успел далеко уйти. Но коли «мастерить» позволяет себе всякий щегол – добра не жди. Обязательно начнет проскакивать углы, прихватывать запах верхом. В лесу или, там, в поле это еще куда ни шло, может быть, до конца следа с грехом пополам и доберется. Но вот в городе срежется с высокой степенью гарантии. А во-вторых, хитрый мерзавец вздумал всякий раз при пуске на след рассчитывать на мою помощь. Было поначалу, наводил я его прямо на отпечатки ног. Жулику такое облегчение понравилось, и он, если за пару секунд не утыкался носом непосредственно в искомый запах, тотчас бежал ко мне жаловаться на судьбу. В обоих случаях пришлось, соответственно, применять грубую физическую силу.

С первым прибамбасом разбираться было не в новинку – у многих собак таковые завихрения возникают. На сей счет есть исключительно удобная штукенция – следовая шлейка, которая затягивается вокруг живота. И если она не слишком широкая – а Таиру я именно такую и сделал из капроновой веревочки, – то рывок за нее может быть ну очень болезненным. Устроили так. Следок проложили небольшой, но не в лесу или в поле, как прежде, а на городской окраине, среди гаражей, и по всей протяженности аккуратно бумажками обозначили. Таир по привычке дает ходу и моментально, естественно, запах теряет. И тут же катится кубарем – поводок-то у меня в руках, чай, не для красоты. Подтащил я жалкое подобие немецкой овчарки к себе поближе, объяснил в популярных выражениях, что я думаю о нем и его ближайшей родне, и опять на след поставил. Вроде как Таир присмирел, торопиться не спешит. Отработал до конца первый след – пошли на другой. Потом еще и еще. Может, раза два рецидивы и были, но не больше, так что особенно-то много Таиру покувыркаться не пришлось. Хватило и этого. Сразу научился истинно немецкому педантизму – отныне и надолго никаких отклонений от линии следа за ним не наблюдалось.

А вторую его заморочку ликвидировали вот таким контрприемом. Попросил я «мушкетеров», которые главным образом в этом деле мне и помогали, при прокладке следа сначала вытаптывать хорошенько круг в пять шагов диаметром и уже от круга, шаркая, выходить на оговоренный маршрут. Спустя сколько надо времени привожу Таира и сперва с одного-двух, а позже и с пяти-шести метров пускаю его на поиск следа. По идее, промахнуться мимо круга и запаха ему невозможно. Хитрован направляется туда, якобы ищет и тут же с виноватым видом возвращается назад: дескать, сам ничего обнаружить не могу, вмешайся, подсоби. На что я с большой готовностью откликаюсь – отфутболиваю его в сторону круга и произношу несколько сакральных слов. Значение их Таиру было неизвестно, но зато интонации знакомы и понятны. Вскоре после введения пенальти в арсенал приемов обучения следовой работе размер круга сократился до абсолютного минимума, а пес стал демонстрировать исключительно добросовестное и ответственное отношение к поиску.

В середине ноября, спустя менее чем два месяца со дня первого знакомства Альтаира с методами и средствами принуждения и наказания, он сдавал в условиях, по возможности приближенных к реальным, экзамен на звание патрульно-розыскной собаки.

Ночь. Улица. Метель. Магазин. За спиной у нас с Таиром светит фарами милицейский «уазик», из которого за нашими действиями наблюдает проверяющий – все тот же старший инспектор Гусев. Перед витриной и дверью немногим более четверти часа назад туда-сюда прошелся прокладчик следа, имитируя попытку проникновения на охраняемый объект. Присматриваюсь, не подходя близко: вроде бы совсем свежих следов других людей нету. Значит, путаница при пуске исключена, собаку незачем наводить на искомый запах, сама выберет нужный. А ну-ка, покуражимся! Неспешно сматываю поводок, отстегиваю его от ошейника и посылаю Таира в свободный поиск. Сам поворачиваюсь лицом к машине, достаю папиросу и, прикрываясь от порывов ветра, закуриваю. Вижу, как отчаянно жестикулирует Гусев – показывает, что, мол, собака пошла не туда. Бросаю короткий взгляд за спину – там полный порядок. Просто пес на всякий случай, как он привык это делать, перестраховывается: обнюхивает все отпечатки на несколько шагов кругом, чтобы, не дай Бог, не ошибиться с направлением следа. Отмахнувшись от проверяющего, стою курю. Краем глаза отмечаю, что Таир наконец разобрался в ситуации и уверенно, рысью, не отрывая носа от снега, уже идет «по добычу». Пора и мне трогаться с места.

Держусь шагах в двадцати-тридцати, ближе подходить ни к чему: след проложен через площадь, а там то и дело кружат вихри – мой запах будет только отвлекать собаку. Гляжу, а ведь недаром, совсем даже недаром на Таирово обучение столько усилий положено! Очень, очень красиво, безо всяких заминок он проработал два довольно сложных поворота – под прямым и под острым углом. Учитывая к тому же далекие от идеальных погодные условия, сделать такое – задача не из слишком легких. Лишь в самом конце площади моему воспитаннику не повезло: попал в снежную круговерть, причем на обледеневшем асфальте, где при ветре удержаться запаху невозможно. Заметался зверь вперед-назад, а определиться, куда надо идти, естественно, у него никак не получается. Окликнул я пса, указал издалека, где наиболее вероятно обнаружить продолжение следа, и не ошибся. Стоило Таиру отбежать метров на десять в сторону, как он тут же поймал нужный запах и пошел, пошел, пошел… Вроде бы экая невидаль – овчарка занимается обычным для себя делом. Однако до чего же ее преображает классная работа! Пусть внешне Таир непригляден, как подлинная история КПСС, но стоит ему впиться в след и чесануть полной рысью – диво дивное, насколько хорош!

Поспешаю за ним и все не могу сполна насытиться зрелищем – тащусь, что тот удав с полпачки дуста.

Пробежал Таир мимо ближайшего дома, завернул за общежитие и устремился в городской парк. Остановил я его разок, чтобы не потерять в темноте, заодно подождал, пока нас догонит машина с проверяющим, и опять направил в путь-дорожку. Попетляв чуток между спортивными сооружениями, мы выскочили на стадион. Тут Таир замер, напрягся и потянул воздух полной грудью. Все ясно, условный преступник где-то близко. По негромкой команде «Фас!» собака сорвалась с места и растворилась во мраке. Стою в ожидании. Немного погодя слышу крик. Это Валера Кибишев, наш лучший кинолог, он-то и прокладывал, оказывается, для Таира след. Бегу на звук к противоположной трибуне, различаю на ней шевелящееся черное пятно. Отзываю своего героя, вместе с ним конвоирую Валеру к «уазику». Валера доволен, смеется. Говорит, что нашего приближения не заметил, что Таир выскочил на него как из-под земли и сразу крепко схватил за дрескостюм – у подмышки, разумеется. Еще больше, по-моему, доволен встречающий нас старший инспектор Гусев. Оно понятно, работу подобного уровня не всякий день увидишь!

Вот так, с первой же попытки, переплюнул Альтаир своих ровесников, да и, по совести говоря, уже тогда не каждый взрослый розыскник смог бы с ним потягаться. А милиционеры-кинологи, которым успехи Таира отныне ставили в пример, отговаривались тем, что я, конечно же, выбрал себе в дрессировку самого способного щенка.

6

Через несколько дней позвал меня Гусев в свой кабинет. Он всегда так делал, если нуждающийся в обсуждении вопрос, по его мнению, был важным. Простые проблемы, текучка или какие другие мелочи обычно довольно легко решались на ходу, либо начальник сам заглядывал ко мне в каморку, тоже гордо именовавшуюся кабинетом. Впрочем, в ней было вполне уютно, и лишь то, что спинка моего стула почти касалась входной двери, доставляло некоторые неудобства.

Помолчал Владимир Георгиевич, пожевал губами и с запинкой, глядя в сторону, сформулировал вопрос: за кем из милиционеров, по моему мнению, следует закрепить Таира?

– Закрепить-то можно за кем угодно, – отвечаю. – Вот только пока не стоило бы этого делать.

Собака с перспективой, а характер неокрепший. Которым кинологам собак не хватает, те ребята молодые, неопытные. Неправильным применением или по горячности сорвут пса – потом замаюсь восстанавливать. Лучше подождать несколько месяцев да за это время потихоньку довести Таира до ума, а после видно будет.

Мой ответ Гусеву явно пришелся по сердцу. Купил чем-то, похоже, старшего инспектора этот бывший негодник. Договорились так: я продолжаю в свободное от других занятий время шлифовать Таирову дрессировку, а параллельно Гусев сам занимается с собакой и берет ее с собой на дежурства для скорейшего привыкания к условиям службы.
И жизнь Альтаира до самой весны текла без всяких почти сложностей и вовсе без тумаков. К чему лишний раз использовать силу, если в общем и целом собачка уже сделана, перековка характера закончена и правильные отношения прочно установлены? Для тонкой доводки грубый инструмент применять негоже, это вам не только дрессировщик, а и начинающий ученик слесаря подтвердит.

Моему начальнику Таир определенно нравился. Пес внешне спокойный, нешумный, внимательный, терпеливый, не требующий пригляда, готовый в любой момент выполнить команду. Получив приказание, Таир не отвлекался ни на какие внешние факторы, сколь угодно соблазнительные или пусть даже напрямую угрожающие его жизни. Гусев сочился сиропом от удовольствия, когда рассказывал, как эти качества были им выгодно использованы в агитационных целях. Нужно было склонить директора автопарка к заключению договора об охране территории его предприятия нашими караульными собаками. Посадив Таира рядом с въездными воротами, старший инспектор отправился на переговоры. А минут через двадцать показал директору в окно на служаку, непоколебимо сидящего в полуметре от проезжающих грузовиков, прямо под выхлопными трубами. Директор обомлел и на все условия согласился.

Но не стоит думать, что из Таира получился только лишь послушный, бездумный автомат. Еще когда снег не лег, когда псеныш едва-едва освоил защиту, он стал иногда проявлять в умеренных количествах разумную инициативу. Как-то, помню, взял я его с собой в город.

Идем, по обыкновению, без поводка. Таир, как всегда, уткнулся носом мне в коленку. В толпе с таким идти очень, надо сказать, удобно. А еще же он сухонький, плосконький, за моей ногой скрывается и встречным людям почти незаметен. Я о чем-то задумался, смотрю в землю. Вдруг слышу: «Привет!» – и обнаруживаю протянутую ко мне руку. В следующее мгновение поднимаю глаза, вижу улыбающееся лицо приятеля и смыкающиеся у него на локте Таировы челюсти. Рефлекторно командую: «Дай!» Успел с этим вовремя. Приятель побледнел, но улыбаться не перестал, ибо счастливо отделался легким испугом и парой небольших синяков.
И вот о чем забыл рассказать. Других собак Таир все еще изрядно побаивался, даже когда с его истерическим паникерством было покончено. Если поблизости какая-нибудь из них лаяла или рычала, то он нервничал, зажимался и плохо слушался. Понятно, что такое происходит от неуверенности в собственных силах. Для ликвидации выявленного в Таировом поведении изъяна нужно было принять какие-то меры по его социальной адаптации среди собратьев по виду. И прежде всего – научить защищаться.

Для начала я прибегнул к помощи Катьки. Полностью Катька звалась Квиатой фон Цизавинкель, и была она сукой во всех отношениях и изрядной бездельницей, ценность которой почти полностью заключалась в ее зарубежном происхождении и, соответственно, в воспроизводительной способности. Однако исполнять роль классной дамы, воспитывать подрастающих оболтусов в правилах хорошего тона она умела мастерски, а только это, собственно, в данном случае от нее и требовалось. Таир очень скоро убедился в том, что поворачиваться к уважаемой матроне хвостом не только в высшей степени неприлично, но, кроме того, всякий раз чревато мгновенной и небезболезненной утратой клочка шерсти с задней части его драгоценного организма. По-видимому, перспектива преждевременного облысения его нисколько не прельщала, а потому в Катькином присутствии кобелешка стал вести себя бдительно, неотрывно следя, как стрелка компаса за магнитом, за ее акульим кружением. Но пассивная оборона была не тем ответом, которого ожидала Катька, и она донимала Таира до тех пор, пока он не начинал скалиться и делать упредительные выпады в ее сторону. Вот тогда сучара расцветала от счастья и, невероятно довольная, подбегала ко мне за похвалой ее педагогическому таланту. Спустя пару-тройку дней совместных прогулок, Таир встречал Катьку уже не с поджатым хвостом, а наоборот, с напряженно поднятым, стоя к ней боком и демонстрируя полную боевую готовность. Для надежности воспитательница проверила его на вшивость еще несколько раз, удовлетворилась результатом и потеряла всякий интерес к продолжению своей провокаторской деятельности.

После этого я стал брать на прогулки с Таиром других собак, сначала сук, а потом мирных кобелей. Когда Таир поочередно познакомился и наладил отношения с каждой из них в отдельности, пришло время ему побегать и в стае. Собак, более или менее лояльных друг к другу, я приучил выгуливаться вместе с тем, чтобы вволюшку поноситься, стряхнуть лишний жирок за ночь успевали все. За некоторыми, конечно, следить все равно приходилось, но до серьезных драк дело доходило нечасто. Таир среди прочих держался скромно, в военных и охотничьих игрищах участия не принимал, а потому собакам был неинтересен и за все время ни к одному конфликту причастен не оказался. Зато он привык достаточно равнодушно относиться к лаю, погоням и шутейным потасовкам, то и дело вспыхивавшим даже в самой от него непосредственной близости.

Для окончательной расстановки всех точек над «i» весьма желательно было позаниматься с Таиром послушанием в несколько усложненных условиях. Посреди дрессировочной площадки я посадил на цепь драчливого и брехливого кобеля из караульных собак и очертил кругом него линию предельной досягаемости, чтобы случайно не направить Таира к нему в зубы.

Ученическую шею во избежание взбрыков опять же украсил парфорсом, и мы помаршировали полчасика сначала вдалеке, а после все ближе и ближе к давящемуся лаем и хриплым рыком барбосу, не особо много уделяя внимания территориальным притязаниям последнего, а равно и всем его угрозам немедленной и жестокой расправы. И всего-то ничего понадобилось парфорсом воспользоваться – раз пять, не более, да и то вполсилы. По моему настоянию, Таиру пришлось поочередно нарушить границы десяти-, пяти– и трехметровой зон безопасности, которые обычно свято блюдутся собаками, не нарывающимися на кровопролитие. Конечно, я не вел своего задохлика прямо в лоб на привязанного свирепца, непрерывно обкладывавшего то ли одного его, то ли нас обоих многоэтажной собачьей бранью. Мы приближались к скандальному соседу широким зигзагом и закончили тем, что Таир дважды достаточно уверенно прошел – у моей ноги – менее чем в метре от безуспешно пытавшейся до него дотянуться пасти, а потом, будучи оставленным в пределах трехметровой зоны, выполнил несколько приемов послушания. Правда, чуть медленнее обычного, да и команды я ему подавал с очень небольшого расстояния, но – он выполнил. Впредь собакобоязнь в степени, превышающей разумную осторожность, никоим образом у Таира не проявлялась. А вот разрешение еще одной проблемы растянулось не на один месяц. Альтаир плохо делал дальние задержания, когда приходилось пробегать более тридцати метров. К концу дистанции он сильно сбавлял ход и к фигуранту уже чуть ли не шагом подходил. Нет, кусаться-то он кусался честно, наука крепко сидела в его памяти и боках, но при такой атаке пес представлял собою прекрасную мишень для любого встречного пинка. А много ли хлюпику надо? Один раз прицельно получит, тут и скопытится на веки вечные. Лишь хватка с лету дает ему шансы на победу. Но этому нужно учить, а стало быть, нужны толковые помощники. На наших милиционеров рассчитывать не приходилось. Ни один из них так и не смог пересилить себя даже в простейшем: убегать что есть мочи, не тормозя и не оглядываясь, от догоняющей собаки, имея средством защиты дрессировочную куртку – я уже молчу про рукав. Не было у них куража. А фигурант, работающий без куража, без боевого азарта, собаку не разжигает, а гасит. С почти равным эффектом вместо него можно и чучело на колесиках использовать. У «мушкетеров» же день был занят учебой, и в гости ко мне они наведывались только по выходным дням, да и то не всегда. Потому у Таира «кусачки» шли с недельным интервалом.

Но, собственно, чаще оно и не требовалось.

Если нужно, чтобы слабая по характеру собака работала на задержание с каждым разом все лучше и лучше, ее не следует в течение одного урока избыточно много или в короткое время слишком часто пускать в схватку.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:23 | Сообщение # 8
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
(продолжение)

Пресыщение работой обычно дает результат, обратный желаемому. Тем же плохо и каждодневное обучение защите. По окончании занятия собака все еще должна рваться в бой, тогда в следующий раз она будет атаковать с еще большей страстью. Именно здесь нужно брать не числом, а умением. Не количеством сработок, а грамотностью действий фигуранта и дрессировщика. Вот и Таиру по этой самой причине позволялось сделать лишь порядка трех хваток в ходе единственного в неделю получасового занятия.

Перво-наперво надобно было обучить Таира нападению на предельной скорости и с высоким прыжком на очень близком расстоянии, чтобы он не приноравливался к бегу фигуранта и не медлил, по своей привычке выбирая самое подходящее для укуса место. Для этого кто-либо из «мушкетеров», хорошенько раздразнив псенка, пробегал мимо нас как можно быстрее, а я пускал Таира вдогонку с трех, а потом с пяти и более шагов. Но не всякий раз пускал, а через два на третий, чтобы собака уже просто изнывала от желания вцепиться во врага. Получив хорошую хватку, фигурант должен был по моему сигналу обязательно упасть, то сразу, а то и протащив отдаленное подобие овчарки некоторое время на своем горбу.
Когда решительность атаки у Таира стала стабильной даже при пуске с десяти метров, мы перешли к новому упражнению. Объект непрестанного собачьего вожделения – фигурант в дрессировочном костюме или в защитном рукаве – доводил пса до исступления, отбегал от нас подальше, поближе к двери или калитке, и там тоже немножко шумел и махал руками. Его задачей было заскочить в дом или за ограду перед самым носом приближающегося Таира и, уподобляясь бандерлогу, подразнить упустившего добычу хищника сквозь щель. Еще и я, в довершение неприятности, пристыживал и без того раздосадованную собаку. Козе понятно, что в другой раз, видя безнаказанно ускользающего противника, Таир торопился к нему со всех ног. Даже за полсотни шагов. И надо же – в последний миг успевал-таки поймать! Какое счастье!

Теперь оставалось последнее: добиться столь же быстрой лобовой атаки и снять торможение при замахе палкой. Временно вернулись к пускам с очень малых расстояний. «Мушкетерам» пришлось попотеть изрядно. Я держал Таира на коротком поводке, а они, поочередно его раздразнивая, по одному подбегали к нам, размахивая над головой какими удалось найти большими тряпками, и швыряли эти тряпки в нашу сторону. Последний из «мушкетеров» был облачен в дреску. Ему-то за все про все и доставалось на орехи. В ходе нескольких занятий в отнюдь, как выяснилось, не чайной ложке серого вещества, тесно помещавшейся за узким Таировым лбом, сформировалась и закалилась цепь совершенно верных умозаключений: что, метая тряпку, вороги всегда промахиваются; а когда они не промахиваются, то это совсем не больно; и попадание снежком перетерпеть тоже можно, а можно от него и увернуться; и чем большая по размеру палка находится в преступных руках, тем чаще она бьет мимо; а если не мимо, то очень слабо; а если не слабо, то только до хватки; коли же и после хватки попадает – это не более раза; ну ладно, не более двух… Но главным в цепи было завершающее звено: если контратаковать противника очень быстро и правильно, то никаких ударов с его стороны не последует вообще!

Как только Таир допер до столь грандиозного открытия, дистанцию пуска на каждом занятии мы стали увеличивать метров на двадцать, при этом по возможности усложняя условия погони. Ловили неприятеля и в лесу, и в поле, и среди построек находившегося поблизости железобетонного комбината, и по колено в снегу пробовали, и по гололеду.

По гололеду однажды особенно весело вышло. Февраль был, после оттепели похолодало, и за питомником дорога превратилась в сплошной каток. Направляемся мы с Таиром туда, а за нами минут через несколько идет самый толковый из «мушкетеров», Санька, облаченный ввиду неизбежности падений на лед в полный дрессировочный костюм. Пусть оно, конечно, в таком наряде не только бегать, но и ходить неуклюже, да ведь зато и ушибиться сложно, а еще и в мороз тепло. Издали углядев по-пингвиньи переваливающуюся Санькину фигуру, я начал настораживать Таира. Но урод слепошарый вертел головенкой в расчете обнаружить вероятного противника где-то вблизи и Саньку заметил не сразу, а едва ли метров за семьдесят. Пускаю я свою жутко отважную овчарку на задержание. Таир энергично работает ножками, а ножки-то скользят. Пробуксовка – что в диснеевском мультике. С трудом, в общем, но он набрал скорость и во все лопатки шпарит к фигуранту. Правда, насчет того, чтобы прямо, у него не ахти как получалось, а большей частью – галсами. Честно говоря, мне шипованная резина пригодилась бы ничуть не менее, чем ему, потому что при попытке бежать я сам себе напоминал известное парнокопытное, попавшее в аналогичную ситуацию. Ну и перестаю спешить, надеюсь Таировы подвиги рассмотреть и оценить на расстоянии. Вижу, как песик изобразил прыжок, но оскользнулся и юзом столкнулся с Санькой. Санька, естественно, кулем валится на него, а дальше… дальше происходит что-то очень странное. Наш фигурант плашмя едет на пузе, заливаясь – явно со злости, а не от боли – благим матом. Таир же старательно его тащит, непонятно как ухвативши где-то, похоже, в районе спины. Поскольку видимой опасности Санькиному здоровью в происходящем не наблюдается, а собаченции после не слишком удачного столкновения насущно необходима хорошая эмоциональная разрядка, я не нахожу веских причин торопиться с отзывом Таира, как того настойчивым криком требует жертва его атаки. Боком, аки краб, подбираюсь к барахтающейся парочке чуток поближе и вдруг вижу, в чем там у них дело. И плюхаюсь наземь, сраженный наповал приступом дикого хохота. Оказалось, что Санька вопил не зря. Выпал на его долю случай невероятный, хоть и очевидный. Не сумевши прыгнуть, Таир схватил левый рукав дрески низко, у самой кисти, и одновременно подбил всеми своими четырьмя ногами Саньку под колени. Тот рухнул мгновенно, но при падении инстинктивно вытянул вперед руки, чем помог легковесному псу, на стороне которого были в тот момент скорость и инерция, во-первых, избежать участи быть раздавленным, а во-вторых, выдернуть не успевшую опереться руку в сторону и назад. Затем Таир, молодчага, не отпуская рукава, забрался невезучему фигуранту на спину, благо упираться лапами в брезент много удобнее, нежели о лед. Санька попытался резким движением перекинуться лицом к собаке, но лишь усугубил свое, без того конфузное положение: одетому в дреску так крутануться не слишком-то просто, даже когда есть от чего отталкиваться, а уж на той дорожной глади это был совсем дохлый номер. Как нарочно, Таир рванул рукав в идеально подходящий момент – когда Санькина рука провернулась в рукаве, а сам Санька был озабочен проблемой вынужденного возвращения своей физиономии непосредственно на дорогу и, тщась избежать жесткого их соприкосновения, несколько утратил контроль над событиями. Следствием сего стечения обстоятельств явилось неожиданное исполнение Таиром классического приема «загиб руки за спину». «Загнутый» фигурант в неповоротливом дрескостюме ничего поделать не может, потому как пес безостановочно возит его по скользкой поверхности кругами и не оставляет ни шанса хоть на миг опереться или за что-нибудь зацепиться. С того окрестности и оглашаются воззваниями к моей совести и другими словами. Абсолютно безответными, однако, поскольку я пребываю в еще более беспомощном состоянии и не только подняться, но и команды подать не могу – от смеха свело и живот, и губы. Из-за чего потом Санька на меня некоторое время дулся. А Таира назвал ментовской собакой, которая самбо знает.

7

Всероссийские соревнования по многоборью милиционеров-кинологов вневедомственной охраны были назначены, насколько мне сейчас помнится, на конец мая. Проводить их решили в достославном городе Кирове, то есть в нашем областном центре. Понятно, что большому начальству из Кировского УВД совсем не хотелось у себя дома ударить в грязь лицом, и оно зачастило к нам в Чепецк, потому как изо всех отделов охраны только здесь служба с собаками была поставлена на приемлемом уровне. Кому же еще защищать честь Вятской губернии? Определили нам задачу по подготовке команды, выделили средства, назначили сборы и привезли самых спортивных из милиционеров, какие только нашлись в остальных районных отделах. Ведь и расчудесно дрессированной собаке одной, без человека, многоборья не выиграть. В программу соревнований не только дрессировка входит, но и биатлон, и совместное преодоление полосы препятствий. Потому для успешного выступления к стоящей собаке должен прилагаться кинолог с приличной физической подготовкой да к тому же умеющий метко стрелять. В интересах сборной наверху решено было передать Альтаира лучшему спортсмену, присланному из другого города. Звали его Колей. Помимо способности быстро бегать, он отличался почти что олимпийским спокойствием. Нервная система, как у танка. Такой с Таиром общий язык найдет. Остальные члены команды были выбраны из наших. Разумеется, вместе с собаками.

Еще когда только первый слух о соревнованиях прошел, мы с Гусевым, поняв, чем это пахнет, взялись усиленно муштровать дву– и четвероногих потенциальных кандидатов в сборную. Хоть и не было у них опыта выступлений (у собак – за исключением Маргит-Асты, а из милиционеров вообще ни у кого), но допустить провала мы никак не могли, иначе непременно нашлось бы кому дальнейшую жизнь питомника серьезно осложнить. Слабым местом в подготовке наших собак была выборка вещи и человека по запаху – навыки в службе вневедомственной охраны абсолютно неприменимые, а значит, практически ненужные, однако правилами соревнований предусмотренные. Латание этой прорехи больше всего времени и отняло.

До того мы учили собак выборке вещи исключительно на основе развития апортировочного поведения, а выборке человека – иногда еще и на злобе. То есть все делали по методическим схемам, принятым в ту пору едва ли не на каждой досаафовской дрессировочной площадке. И конечно же, закономерно получали на выходе полный комплект сопутствующих недостатков, с которыми можно мириться, лишь если собака находится в руках любителя, а не профессионала. Излишнее возбуждение, игровое или агрессивное, лишь в крайне редких случаях не приводит к регулярным ошибкам и срывам. Всякого рода бзыки, обусловливающие нестабильность выступлений у чисто спортивных собак, в любительской среде принято считать рядовым делом, исходя из принципа «не повезло сегодня – повезет завтра». А вот если милиционер не верит своей служебной собаке, если гарантия результатов ее применения подменяется лотереей, такое просто недопустимо.

К слову, забегая немного вперед. Когда Таира передавали в новые руки, мы сначала многократно показали Коле, совершенно не имевшему навыков дрессировки, работу его будущего напарника, затем заставили зазубрить, когда, как и какие команды и жесты следует использовать, а в заключение каждого инструктажа несколько раз, в вариантах, талдычили одно и то же: «Подашь такую-то команду – И НЕ ВЗДУМАЙ ЕМУ ПОМОГАТЬ!»

Эту фразу приходилось не единожды слышать многим из наших милиционеров-кинологов, кому доставались уже надежно обученные, хорошие овчарки. Спустя некоторое время милиционер, понемногу вникая в суть того, что делает собака, созревал для дальнейшей профессиональной подготовки. А главное, у него укоренялась привычка доверять собаке и не мешать ей выполнять ту часть работы, в коей она более компетентна хотя бы вследствие своего лучше развитого обоняния.

Вероятность точной выборки гораздо выше у собаки, которая неспешно, без суеты, последовательно обнюхивает ряд разложенных предметов или шеренгу людей. Спокойной и правильной манеры поиска нужного запаха легче всего добиться, взяв за основу обучения пищевое подкрепление. Чтобы дойти до этого, собственного ума мне тогда не хватило, и пришлось позаимствовать подходящую методику дрессировки у казанских кинологов из уголовного розыска, чьи собаки на выборке работали в сравнении с прочими ну просто необыкновенно красиво.

Собрали мы у своих кинологов по паре старой обуви и, закладывая в каждый ботинок по кусочку мяса, для начала добились от молодых собачек (взрослых переучивать не стали) поочередной фиксации внимания на каждом находящемся в ряду предмете.

Когда последовательное обнюхивание всех по очереди вещей вошло у них в привычку, мясо стали оставлять только в том ботинке, который следовало найти. Причем вскоре мясо начали класть в носок ботинка, куда собачий язык сразу проникнуть не может. После обнаружения искомого, псинку укладывали, приучая именно к такому способу обозначения источника благоухания. А потом носители запаха раскладывали свои вещи в специально сколоченный узкий и длинный ящик, разгороженный на небольшие отделения, в каждое из которых овчарка должна была ткнуться носом, а отыскав нужную вещь, сразу же лечь напротив.
Вообще, для практической работы вредно, если собака апортирует найденный при выборке или на следу предмет. На принесенной вещи остается свежий, сильный собачий запах, и для повторной идентификации использовать ее уже далеко не всегда возможно. Кроме того, из-за последствий механического (зубами, языком) и химического (слюной) воздействия может быть существенно затруднено проведение трассологической и дактилоскопической экспертизы. В этом еще один серьезный недостаток методики обучения, которую мы использовали прежде.

У Таира с поиском запахового образца все получалось неплохо, исключая то, что он нередко ложился, свернувшись кольцом, и отворачивал морду от выбранной вещи. Иногда бывало нелегко понять, на какой из предметов он указал, особенно если предметы размещали близко друг от друга либо в ящике. Но ввиду острого цейтнота мне пришлось отказаться от мысли усовершенствовать исполнение сего навыка до безупречности (отчего впоследствии, на соревнованиях, нам всем не единожды икнулось), а поскорее перейти к выборке человека.

Здесь, как выяснилось, нас поджидали гораздо большие сложности. Продиктованы они были самой тривиальной причиной – недостаточным количеством людей. Занятие по выборке человека тем продуктивнее, чем шире возможности замены запахов. В идеале должен быть предусмотрен и такой вариант занятия, при котором для каждого пуска собаки полностью обновляется вся группа, числом не менее десяти человек. То есть от полусотни до сотни народу в своем распоряжении нам иметь очень-преочень хотелось бы. Да откуда ж его столько взять, на улице ловить, что ли? Пожалуй, лишь в армии такие вопросы разрешимы, пусть и не всегда, но в принципе. А нам не до жиру: если пять-шесть статистов одновременно задействовать оказывалось возможным, это уже, можно сказать, отмечали как праздник. Обычно-то работали с тремя-четырьмя. Тем для нас сборы и были хороши – гарантией безотказного использования широких масс в корыстных интересах.

Переход от одной разновидности выборки к другой сделали плавным. Для того впереди строя выкладывали вещи (обычно использовались тут же снятые носки: они у всех всегда при себе, к тому же, как известно, обладают сильным, а то даже и чересчур сильным запахом). Сперва подальше выкладывали, потом поближе – у самых ног. Затем, в ходе развития навыка, помощники держали свои носки в руках, сложенных на том месте, где индивидуальный запах человека наиболее выражен. На заключительном этапе обучения руки занимали ту же позицию, но теперь – в целях защиты от коварного тычка намордником в весьма уязвимую точку, а носок уже был не нужен.

Разумеется, я не упускал возможности лишний раз потренировать Таира, как только в питомнике оказывалось достаточное количество «мушкетеров» либо моих друзей. Из последних не всем такого рода использование было по душе, особенно если народ собирался просто со мной выпить и потрепаться за жизнь. И однажды из-за этого меня так лихо посадили в лужу, что с тех пор напрочь отбили охоту приневоливать хорошо относящихся ко мне людей к решению моих собственных служебных проблем.

Как-то в выходной день, после неприлично длительного и необъяснимого отсутствия, показалась на горизонте группа товарищей, осознавших свою вину и решивших наконец-то ее искупить. Точнее, утопить. В качестве виры у них с собою, понятно, имелось. Причем в достаточных количествах и широком ассортименте. И вот когда они, с сияющими глазами и просветленными лицами, охваченные единым высоким и чистым порывом долгожданного избавления от накопившихся грехов, вступили на территорию питомника, им, прежде приглашения к столу, предложено было постоять, снявши носки, пред мордою Таира.

Всеобщему праведному возмущению не дал вскипеть Серега, быстро закивавший головою:
«Да, да, конечно, сейчас!» – но при этом улыбался, паразит, даже для него на редкость ехидно. Я было заподозрил что-то неладное (уж больно легко Серега всех успокоил!), да обрадованный согласием сразу и выбросил сомнения из головы.

Построилась четверка в рядок, руки сомкнуты в горстки, как у призывников на медкомиссии. Молчат. Трое хитро на меня косятся, один Серега возвел невинные очи к небу. Однако губы кривит совсем уж по-змеиному. Небось, какую-то шкоду в подарок все же припас. Но в Таире я уверен. Его с панталыку не сбить ни мясом, ни запахом течной суки. Таир должен выбрать четвертого, а Серега стоит вторым. Понюхавши предложенный носок, пошел Таир вдоль шеренги. Я предельно внимательно отслеживаю ситуацию, дабы, если какие замечу у ребят некорректные поползновения, вовремя их пресечь. Обычно Таир, дойдя до обладателя требуемого запаха, кропотливо проверял, не от его ли соседей этот запах исходит, и лишь потом, окончательно убедившись в своей правоте, обозначал кого надо. А тут ткнулся носом в Серегу и замер. Недоуменно вытаращил гляделки, в нерешительности оглянулся на меня и вновь уперся в Серегу, словно зачарованный. Подумал и лег перед ним. Обозначил. Вот те раз! А Серега чуть не лопается от еле сдерживаемого ржания, аж красный весь. Отзываю я собаку, начинаю ругать. На то друзья мои приятели замахали руками: да оставь ты, дескать, кобеля в покое! Не работает он у тебя, сам видишь. Пойдем-ка лучше примем по капельке на душу населения!

Принять-то мы, само собой, приняли. И со свиданьицем, и сугубо, и трегубо, и многажды. Но в ответ на мои расспросы о проделанном трюке зловредная четверка еще долго отшучивалась. Мол, раз ты кинолог, значит, соображать должен. Часа два мы друг друга мучили, пока Сереге не прискучило запираться. А суть проделки была наипростейшая, проще амебы и грубее, чем кирпич. В нужный момент этот добрый человек всего-навсего неслышно испортил воздух! На психику Таира, сосредоточенно напрягшего обоняние, облако вонючих газов подействовало оглушающе, подобно крепкому апперкоту. Нос его отключился мгновенно. Точно так же человека, пристально вглядывающегося в темноту, парализует и лишает способности видеть мощная фотовспышка. Вот и дрессируй после со всякими изуверами служебных собак…

И еще о выборке. Набравшись немножко опыта, мы, хоть и поздно, но все же обнаружили свой серьезный просчет в использовании той, новой для нас, методики. Нельзя было начинать с дифференцировки чрезмерно сильных запахов. Нельзя было использовать обувь и носки, а только после переходить на менее насыщенные ароматы. Этим мы, сами того не понимая, затрудняли и затягивали процесс дрессировки, не приучая, а наоборот, отучая молодых собак тщательно принюхиваться.

Про Таира немало чего еще можно рассказать, но ведь пора, в конце концов, и закругляться.
Коля с Таиром быстро спелись. На соревнованиях наша команда заняла второе место, а Таир, попавший в призеры, был в ней лучшим. Для дебютантов результат более чем неплохой. Мы передали Таира по месту Колиной службы, в город Слободской, по балансовой стоимости шестьдесят рублей. Там пес исправно служил, имел раскрытия и задержания, хотя и не в очень большом количестве. Ну да не его в том вина и не Колина, а дело в неважной организации применения собак.

Каждый год я общался с этой парочкой на сборах. Спортивная карьера Таира складывалась куда успешнее служебной. На соревнованиях любого калибра он всегда был среди первых.
Мне интересно было наблюдать за переменами в его характере. Внешне-то, в габаритах, Таир не шибко прибавлял, а вот в поведении его прорисовывалось все больше и больше от личности. Уже на другой год он, воспользовавшись случаем, самостоятельно и, с собачьей точки зрения, по делу наказал того самого Мишку, который его в свое время растравливал. И в тот день Мишка тоже нам помогал: поддразнивал, каких нужно, овчарочек и убегал от них за ограду. А там, за оградой, были оставлены закончившие работать собаки, как раз тогда – Аполлон и Альтаир. Аполлон-то, поскольку злобный, – на привязи, а вот Таира Коля не привязал, понадеявшись на его дисциплинированность. Как назло, ни кому и в голову не пришло это проверить. Мы-то на Колину дисциплинированность полагались. Терпел-терпел Таир, да и не вытерпел. Только заскочил в очередной раз наш помощник за калитку, слышим – вопит. Мы скорей за ним. Видим, скорчился Мишка на земле и за прокушенную коленку держится. И ни одной собаки рядом. Привязанный Аполлон брызжет слюной и разрывается от ярости. Таир спокойненько лежит на своем месте и задушевно нежно смотрит на мир. Поди догадайся, кто виноват. Потом разобрались, конечно. Коле пистон вставили, Мишку забинтовали и в травмпункт отвезли. А Таиру поудивлялись. Надо же, гад какой, проявил смекалку! Отомстил, можно сказать, своему первому в жизни врагу.

Так вот бывший никчемный трус взрослел и развивался.

Через несколько лет я перебрался в Москву и с тех пор сведений о нем почти не получал. Одно знаю достоверно, что на соревнованиях Альтаир закончил выступать только в одиннадцатилетнем возрасте.

…Трудно сказать, кто кому из нас в итоге оказался больше обязан. Пес в живых остался, а я с ним много чему научился. Для него и для меня это важно, конечно. Но на тот момент мне куда важнее было сохранить в питомнике племенную работу. И я ее сохранил.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:25 | Сообщение # 9
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

Бессовестный


Дрессировал я как-то одного «азиата». Звали его… Да, собственно, почему – звали? Его и сейчас зовут и, надеюсь, еще много лет будут звать, а поэтому, чтобы не смущать возможным узнаванием действующее в моем рассказе лицо, а именно его хозяйку Ирину, выведем пса под псевдонимом. Пусть кличкой этого рыжего будет, скажем, Полуэкт. («Полуэкт ибн… мнэ-э… Полуэктович». И не хватайте меня за руку, я сам признаюсь, что псевдоним для него спер у братьев Стругацких.)

«Азиат» как «азиат», не хуже других. Так же, как почти все алабаи (для непросвещенных: «алабаями» называют туркменскую разновидность среднеазиатских овчарок), в любой ситуации быстро соображает и просчитывает свои вероятные выгоды и убытки, при первой возможности хитрит, всегда ленится и редко-редко когда не упрямится. И, разумеется, мастерски умеет притворяться. Алабаям, по-моему, сразу, чуть ли не с момента выхода из родовых путей досконально известны все вариации и нюансы тонкого искусства притворства.

Любой из них может и по-простецки прикинуться шлангом, и артистично закосить под дебила (иначе – тупить), и столь же легко – под радостного идиота, и уйти в себя, забыв вернуться, и смертельно устать на третьей минуте занятия, и с упорством, несомненно, достойным лучшего применения, путать команды, и прочая, и прочая. А уж как они восхитительно используют свои вокальные таланты, исторгая из себя при одной лишь мысли о покушении на неприкосновенность их священного организма звуки невыносимо противной частоты и той степени громкости, что обязательно достигает ушей ближайшего зоозащитника, как раз в то самое мгновение не знающего, на кого обрушить бремя своей гуманности, этого словами не опишешь. И слышать это тем более не надо!

За дрессировку мы взялись вовремя. Как полагается с «азиатами», где-то с четырех месяцев. И до полугода, пока занимались регулярно, все шло более-менее гладко. На след поставили, сидеть-лежать-стоять научили, хоть на расстоянии, хоть на ходу, и апортировал Полуэкт все, что нужно, включая железки, и ползал, и, при большом желании, вперед его можно было выслать шагов на двадцать. Издалека, в общем и целом, псеныш, пожалуй, уже походил на воспитанную собаку. Конечно, не только добрым словом и лакомством сей результат был достигнут. Кусочки и поглаживания для «азиата» не настолько действенный стимул, чтобы ради них он отказался своевольничать, когда ему приспичит. Были и трепки, и порки, и уроки прикладной уфологии. (Уфология – опять же для тех, кто не в курсе, – это наука о неопознанных летающих объектах – НЛО. В частности, о неопознанном летающем кирпиче.

Допустим, тот же Полуэкт, находясь на некотором удалении от хозяина, внезапно соображает, что поводок-то давным-давно отстегнут, а расстояние, отделяющее объект воспитания от воспитывающего субъекта, как раз таково, что если хозяин и захочет принять к нему, сыну свободолюбивого и независимого алабайского народа, меры физического воздействия, то вряд ли сможет скоро его догнать. Если вообще сможет. Наличием данных обстоятельств легко провоцируется скоротечное развитие приступа избирательной глухоты. Колебания воздуха, создаваемые именно голосовыми связками хозяина, совершенно не проникают сквозь пробки, мгновенно образовавшиеся в слуховых проходах хитрого рыжего гада. И в этот момент вдруг откуда ни возьмись летит – и очень метко – он, весь из себя красный и огнеупорный!.. В приведенном случае уфология воздействует на конкретный притворяющийся организм посредством закона сообщающихся сосудов. Поскольку грудная клетка собаки образована гибкими и упругими ребрами, то планирующий кирпич, оказывая своей большой, плоской поверхностью значительное давление на указанные выше ребра, резко сжимает оную клетку.

От быстрого ее сжатия в легких образуется ударная воздушная волна, которая, распространяясь в полном соответствии с упомянутым законом через евстахиевы трубы, одним махом вышибает пробки из ушей гнусного представителя слишком умной породы. Отчего слух естественным образом немедленно восстанавливается. Следует заметить, правда, что некоторые особо продвинутые в данной области лечения собак специалисты не без оснований считают, что вышеописанному феномену более пристало другое объяснение – с точки зрения рефлексотерапии. Дело в том, что на боковой поверхности груди у собаки находится целый ряд акупрессурных точек, надавливая на которые с необходимой силой, можно стимулировать нужные функции головного мозга, а также излечивать целый ряд широко распространенных заболеваний, в частности внезапную глухоту и острое воспаление хитрости.

Экспериментальным путем удалось установить, однако, что аналогичные акупрессурные точки довольно равномерно распределены по всей поверхности собачьего тела. Сделанное открытие позволило на практике успешно заменить излишне тяжелый для метания кирпич, который к тому же очень неудобно носить в кармане, гораздо более эстетично выглядящей свернутой металлической цепочкой. Это более современное средство, как выяснилось, обладает к тому же хорошим профилактическим, похожим на вакцинирующий, эффектом. Обычно после одного-двух его успешных, то есть точных применений достаточно бывает в нужном случае лишь только слегка им потрясти.)

Так уж получилось, что, когда Полуэкту стукнуло полгода, заниматься мы с ним стали редко. И что гораздо хуже, теперь не с хозяином вместе, а с хозяйкой, Ириной. Хозяину больше работа не позволяла. У него-то к тому времени никаких проблем в построении отношений с собакой не было. Весь арсенал «азиатских» уловок он вполне изучил, свои комплексы, типичные для продукта московского интеллигентского воспитания («Только добром и лаской, дедушка Дуров зверей не бил»), успешно преодолел, мог и похвалить вовремя, и, когда надо, провести дозированный сеанс общего массажа. А хозяйка, очень женственная женщина с несколько, на мой взгляд, гипертрофированными материнскими инстинктами, всякий раз, когда кобель туфтил, долго противилась применению грубого насилия и пыталась взывать к его благоразумию, чувству ответственности и прочим высоким моральным качествам (которые, несомненно, пребывали в душе Полуэкта, но – или очень мимолетно, или очень глубоко, или в зачаточном состоянии, и уж, во всяком случае, ни в коей мере не определяли его поведение).

Но зато когда до Ирины наконец доходило, что эта мерзкая сволочь над ней самым откровенным образом издевается, она просто взрывалась гневом и мстительно, с чисто женским исступлением – хоть за руки лови – колотила Полуэкта по поводу и без повода.

И вот как-то звоню ее мужу на работу, чтобы уточнить время занятий, а он мне и рассказывает, что сегодня заниматься опять будет Ирина и что Полуэкт с утра пораньше учинил какое-то непотребство и за это был выдран Ириной, как говорится, по полной программе и сверх нее. А надобно заметить, что когда я приходил дрессировать Полуэкта, пес встречал меня продолжительным и разнообразным скулежом и писком. Я ему отвечал тем же, и наш дуэт по нескольку минут голосил то вместе, то порознь. Ирина всегда наблюдала за нашим концертом с большим вниманием и как раз где-то за неделю до этого наконец не выдержала и наивно спросила:

– Он что, вам о чем-то рассказывает?

Я как мог грустно ей ответил:

– На жизнь жалуется и на вас тоже.

Ирина бросила укоризненный взгляд на Полуэкта, но промолчала.

А тут я прихожу, зная, что Ирина вряд ли догадается о моем разговоре с ее мужем. Пес по своему обыкновению встречает меня писками и визгами, я ему подскуливаю и начинаю упрекающе то и дело коситься на Ирину. Вижу – растерялась.

Выбрав момент, когда Полуэкт выдал особо звучную руладу, я его с крайним недоумением и спрашиваю:

– Что, она тебя – та-ак?!

– У-у-у-у-у!..

А надобно заметить, что в этой дрессируемой паре рыжим был не только Полуэкт. Ирина как раз из той породы огненно-рыжих и белокожих, которые не просто краснеют, а вспыхивают – хоть спички зажигай. И начинает она расцвечиваться ярко-пунцовыми пятнами. Но диалог-то продолжается:

– А ты, ты – ничего?

– У-у-у-у-у!

Ирина уже багровая. Сваренный заживо рак рядом с ней казался бы бледнолицым.

– А она все равно, да?!

– У-у-у-у-у!

Этой беспардонной клеветы Ирина, задыхаясь от возмущения, стерпеть уже не смогла:

– Да он… да он… да он сам!..

И после паузы – с непередаваемым, неподражаемым, невыносимым укором:

– Бессовестный…


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:26 | Сообщение # 10
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

Ей рогулькой угрожая…


На мой взгляд, цена этой собаки равнялась стоимости ее шкуры минус себестоимость выделки. А что шкура облезлая, я успел разглядеть и за ту долю секунды, в течение которой ее носительница с визгом исчезла из моего поля зрения и забилась в будку. А я чего, я ничего – просто захотел взглянуть своими глазами на новое приобретение старшего инспектора Гусева, произведенное в целях комплектации поголовья караульных собак. Шумно и мгновенно испарившееся существо звалось, насколько мне помнится, Найдой и представляло собой одну из агонических конвульсий чистокровного разведения бесчисленного количества выродков, в ту пору гордо именовавшегося породой «восточноевропейская овчарка».

Хороший человек старший инспектор Гусев и хороший начальник. Но любой знает: не бывает человека без слабостей, а тем более – начальника без недостатков. Ну и мы с Гусевым, пусть и нечасто – где-то раз в год, – а бывало, что общий язык тоже не сразу находили. То он рогом упрется, то я. Ему, как хозяйственнику и прагматику, хочется, чтобы все делалось постепенно, дешево и бесконфликтно, а мне нужно – глобально, радикально и в сжатые сроки, невзирая на потери. Потому, случалось, и ругались, но в целом, надо сказать, друг друга вполне уравновешивали и относительного консенсуса рано или поздно достигали. Я ему не давал увязнуть в тине, а он мне – наломать дров. Поскольку конечными результатами нашей работы вышестоящее начальство всегда оставалось довольно, задним числом можно предположить, что оно осуществляло достаточно грамотную политику в кадровых вопросах.

В тот раз не поладили мы со старшим инспектором из-за траты денег на закупку собак. Соответствующая статья бюджета отдела охраны предусматривала не бог весть какие щедрые финансовые расходы, поскольку работал наш питомник согласно наставлению, утвержденному годами двадцатью пятью ранее, а с тех пор закупочные цены успели заметно возрасти.

Достаточно сказать, что балансовая стоимость выращенной в питомнике взрослой собаки составляла тридцать шесть рублей, в то время как приличный щенок немецкой овчарки в любительском клубе продавался примерно в пять, а «кавказеныш», бывало, и в десять раз дороже. Здорово выручало то, что разведение немецких овчарок я наладить уже успел, и хоть это были не совсем те собаки, которые меня бы целиком и полностью устраивали, но для службы они в большинстве своем годились, а главное – пользовались неплохим спросом у любителей. И мало того, что «ремонт» поголовья патрульно-розыскных собак питомник проводил уже своими силами, но и для караульной службы на полученную «немчуру» путем многоступенчатого бартера можно было выменять «кавказцев», покупать которых за деньги мы позволить себе не могли. «Кавказцев» же нам требовалось много, и не абы каких, а приличных, пригодных на племя. Ситуация осложнялась нормативными ограничениями, согласно которым численность племенных собак не должна была превышать не помню уж какого, но мизерного процента от общего размера поголовья. Официальный путь решения наших проблем выглядел долгим, затратным и ненадежным, А точнее говоря, провальным без вариантов. Судите сами.

Нам следовало предварительно раздуть сверх всякой потребности и здравого смысла штатное количество собак, потратив на закупку чего попало совсем не лишние деньги; затем где-то раздобыть дополнительные средства на легальное приобретение сук-производительниц породы немецкая овчарка; мотивировать полезность их приобретения потребностью в дальнейшем увеличении и улучшении поголовья; получить от купленных производительниц щенков нужного качества; найти желающих «особачиться» и продать им щенков; убедить областное начальство в необходимости таковой продажи ввиду низкого качества щенков и достаточного числа имеющихся по штату собак; на вырученные деньги купить «кавказят»; опять же мотивировать выгоду данного действия обратными доводами; выбраковать и списать собак, ранее взятых в питомник только лишь для обеспечения численности, и этому также найти серьезные обоснования; и наконец, ни разу не превысить установленных пределов стоимости, кои и рядом с реальными ценами не стояли. В общем, типично советская система: круглое полагается носить, квадратное – катить, правое ухо чесать левой ногой, а гланды удалять через противоположное окончание пищеварительного тракта. Чтобы усомниться в положительном исходе подобного рода эпопеи, довольно будет представить себе хотя бы одного начальника, позволившего подчиненному навязать ему четырежды подряд каждый раз радикально отличающуюся точку зрения на одно и то же явление. Всякий скажет: не встречается в природе таких начальников ни при одной социально-экономической формации, и это факт неопровержимый.

Разрешить столь запутанную коллизию возможно было лишь исключительно использованием способов, не предусмотренных ни одним руководящим документом. Каковые авантюры мне приходилось регулярно придумывать и воплощать в жизнь под отважным прикрытием своих начальников. Вследствие чего, с одной стороны, нам удавались, ко всеобщему благу и удивлению, почти любые прожекты, к тому же безо всяких добавочных расходов, а с другой – каждая ревизионная проверка для всех нас непременно заканчивалась наложением служебных взысканий.

Вот и тут обдумывал я очередную хитрую комбинацию, связанную с арендой и фиктивной перепродажей пары «немочек», за что нам светило почти дармовое обретение очень интересной «кавказявки», а то и двух. Но кое-какие деньги поначалу заплатить все-таки требовалось, а финансы наши были в том году уже изрядно пощипаны, и остатков их едва-едва, в обрез, хватало на осуществление моего замысла, отчего я по-кощейски дрожал над каждым червонцем. Как назло, именно к этому моменту в отдел охраны чередой потянулись граждане, предлагающие за символическую плату избавить их от ненужного и надоевшего шавья, обычно «восточников», и пополнить таким образом штатное поголовье питомника. И день за днем бледно-чепрачный полуживой хлам, от одного вида которого меня тошнило, стал все более и более заполонять питомничьи вольеры. Гусев, вручая мне акты о приемке, виновато отводил взгляд:

– Ты ж понимаешь, у нас некомплект. А скоро опять ревизия!

Что ревизия не за горами, для меня не новость. Но настолько ли то важный резон, чтобы навозом по горло загружаться? И денег по понятой причине жалко, да и списывать-то потом это добро как?

– Ну знаешь… – говорит, – за пять-то рублей…

А по мне и по пять рублей за поганого «водостока» платить – неоправданное расточительство.

– Когда понадобится, – уверяет, – сразу и спишем без затруднений, не бойся.

И тут дошла до меня наконец его логика. Ведь и впрямь, купленную за гроши собаку списать легче, нежели дареную. Дареной балансовая стоимость проставляется такая же, как и выращенной в питомнике – тридцать шесть рублей. А за пятерку взятая так пятирублевой во всех бумагах и значится. А стало быть, определенный бюрократический резон, четко вписывавшийся в окружавшую нас социалистическую действительность, здесь присутствовал несомненно.

Ну, в общем, поголовье быстро прирастало, а денежки потихонечку таяли. И, в принципе, я уже готов был смириться с неосуществимостью свежеизобретенной своей комбинации, если бы не появление этой самой Найды. Другие «водостоки» хотя бы для видимости годились. Для тех постов, куда и так никто не полезет. А Найду на пост не выставишь: переполненная панической трусостью вкупе с истерической злобой, она и в руки-то не давалась. Не так уж много на свете собак, которые, как Найда, улепетывая изо всей мочи, одновременно блажат с пронзительной силой, скалятся, мелко лязгая зубами, и фонтанируют вдоль маршрута содержимым своего кишечника.

Посмотрев вслед промелькнувшей и пропавшей белокурой бестии и немного послушав продолжающие доноситься из будки ее едва ли не предсмертные вопли, я направился взглянуть в глаза своему начальнику. Вижу, он явно не в своей тарелке.

– Что, – спрашиваю, – тоже за пять рублей?

Голос у Гусева раздраженный:

– Нет. За пятнадцать.

– И как прикажешь с нею поступать? Куда ставить, как из будки вытаскивать?

– За караульных собак ты отвечаешь. Вот и решай вопрос!

Угу, все ясно. Похоже, Владимир Георгиевич сознает ошибку и в ожидании разговора со мною успел перенервничать. Сейчас все козыри, конечно, у меня в руках, но пользоваться ими не следует. Нельзя без крайней необходимости загонять человека в угол, а начальника – тем более. Да и судя по реакции, он сам себя уже в этот угол загнал. Стоит мне на него теперь хоть чуточку надавить, и мы поссоримся. А зачем? Лучше перевести зарождающийся конфликт в конструктивное русло.

Подчеркнуто спокойно говорю:

– Отловить-то Найду я все равно отловлю, тут особых проблем нет. Может, уже и сегодня. Но ставить ее нужно только на привязь, причем туда, откуда снимать вскоре не придется. Где для нее такой пост искать – ума не приложу. И как везти ее в машине, я себе очень слабо представляю.

В ответ Гусев тоже успокоился:

– Поставь на водозаборную станцию. Чем-то помочь надо?

– Пока вроде нет.

На водозабор – это хорошая мысль. Станция стоит бок о бок с питомником. Там как раз нужна собака лишь для виду. Но сначала Найду нужно суметь взять.

Прихватив топорик, я прогулялся в близлежащий лесок и отыскал подходящую березу. Вырубил рогульку, не очень тяжелую и достаточно длинную. Древко побольше двух метров и развилина метровая. Между концами рогов сантиметров шестьдесят, наверное. В питомнике медной проволокой прикрепил к рогам довольно толстую веревку, так чтобы она сильно провисала, но вокруг собачьей шеи могла быть плотно закручена не более чем двумя-тремя оборотами рогульки. Надел я на всякий противопожарный дрессировочные штаны, нашел подходящий намордник и бинт, позвал с собою вожатого Женю, проинструктировал его и взялся за ловлю.
Выманить или выгнать «бледную поганку» из будки возможным не представлялось, но зато будка не была прикреплена к днищу, так что Найда тотчас лишилась своего убежища и с воплями заметалась по клетке. Спасаясь от рогульки, она забилась в угол и стала лихорадочно клацать зубами. Выбрав удобный момент, я круговым движением накинул веревку истеричной дуре на шею и быстренько пару раз повернул древко. Готово. Немножко придушиваю живность, дабы поскорее обессилела, и зову Женю. Теперь Женя держит на рогульке хрипящую сучку, а я захожу к ней сзади. Ловлю скотину за хвост, и мы вдвоем ее растягиваем, как гармошку.

Перешагнув через удерживаемый отросток организма, зажимаю Найдину поясницу между своими коленями. Теперь наступает самый ответственный момент. Нужно враз крепко ухватить собаку за оба уха, под самый корень. Ошибка обычно влечет за собой серьезные дырки на запястье, а они мне безо всякой надобности. В миг, когда сучка меня не видит, ловлю и накручиваю ее уши на кулаки. У Найды – что часто в таких случаях и бывает – кратковременный шок. Говорю Жене, что настала пора связывать челюсти. В сущности, это делается просто. Нужно размотать бинт примерно на метр, широким движением обернуть несколько витков вокруг морды, а затем завязать узлы под челюстью и за ушами. Женя бросает рогульку, достает бинт, но видя перед собой разинутую и оскаленную пасть, трусит, нерешительно топчется, а потом с криком «Я сейчас, я позову!» убегает за помощью. Ну что с него возьмешь? Пятидесятилетнего мужика воспитывать поздно. Его еще во младенчестве утопить следовало. Предаюсь таковым людоедским мыслям, ибо мне ничего не остается делать, как ждать и надеяться. Нехорошо здесь то, что держать собаку за уши больше двух минут мне всегда было трудно: пальцы слабые, затекают. А выскользнет ухо из кулака, тогда даже от самой трусливой собаки пострадаешь – жамкнет обязательно. Ждать пришлось долго. Ладно еще, Найда, под стать моим пальцам, слабосильная и особенно не дергалась. Прибежал второй вожатый – тоже сунуться побоялся. Но в итоге мне, как всегда, повезло:

в питомник пришел один из кинологов, присоединился. Совместными усилиями они накинули Найде на харю петлю из бинта, затянули, а потом поверх нацепили и намордник. Долгая процедура их совещаний и примериваний до того мне надоела, что по завершении всего не было желания даже выматерить Женю как следует. Отвели мы, уже с другим вожатым, собаку к месту несения службы и, действуя в обратной последовательности, предоставили ей свободу, ограниченную размером блокпоста.

Ничего, пообвыклась. Бдила и очень грозно лаяла. Чужие к ней близко не подходили, а издали она производила впечатление страшно злой. В случае нужды – для вакцинации, например – я снимал ее с цепи тем же порядком. Ну да это часто делать не приходилось. Так, раз в год.

А Гусев больше «восточников» не покупал.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:27 | Сообщение # 11
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

О доверии


Каюсь, не помню уже точно, как звали того пса. Кажется, Барсиком. Кличку вот забыл, а самого запомнил – будто перед глазами стоит. Да еще бы не запомнить, мандраж-то у меня был приличный. А сильный стресс, как известно, очень способствует запоминанию. Работал я тогда вожатым служебных собак в питомнике автозавода. Совсем недолго еще работал, только-только стал выезжать без напарника, чтобы кормить собак на постах. И вот на одном из дальних блокпостов уже месяца два как бессменно выставлен был этот самый Барсик – некрупный, но очень ладно скроенный пегий «кавказец» из отказных. Отказной – значит, не поладил с хозяевами, огрызнулся или цапнул, а те из опаски сдали его в питомник. И его, как был, в наморднике, привезли на пост, посадили на цепь, растянули эту цепь до предела (чтобы, разумеется, зверь зубами не успел достать), затем намордник резко сдернули – и собака приступила к караульной службе. Караулил он, надо сказать, исправно – энергичный, подвижный, злобный. На месте не сидел – все время выслеживал врагов, бегал, бросался на решетку. А в решетке устроена была дверь, чтобы можно было зайти на территорию поста и накормить собаку или заменить. Только никто не заходил – страшновато. Если пустая миска стояла близко к двери, то сначала ее через решетку подтаскивали поближе палкой, а потом бросали вдоль блока как можно дальше кусок хлеба или мяса (хлеб – чаще, а с мясом в ту пору – в СССР, да еще времен голодной «перестройки» – туговато было). Ну и пока пес бежит в два конца, быстренько дверь приоткрывали, каши из ведра в миску плюхали – и скорее прочь. Но это легко сделать вдвоем, а одному довольно напряжно – можно же, понятно, назад и не успеть. А в основном вожатые ездили поодиночке с водителем, у которого помощи не всегда допросишься: у него-то работа другая, на кой ему сдалось здоровьем рисковать. Ну и, грешным делом, кое-кто по подлости таких вот собачек с нехорошей репутацией и вовсе «забывал» кормить, даже и у поста не появлялся.

Вышел я на смену в воскресенье, объезжаю по периметру заводскую территорию, наделяю охраняющих ее зверей провизией. Этот пост, где Барсик стоит, чуть ли не самый последний по очереди. А рядом с ним вахта. И не успели мы подъехать, вахтер нас встречает – и ну ругать: собаку уже больше суток не кормили, а она цепь запутала и даже ходить не может! Смотрю – елки зеленые! – правда: стоит Барсик, почти согнувшись, и не то что ходить, а даже голову поднять не способен толком. А еще дело-то зимой, холодно. Хочешь не хочешь, а собаку спасать надо. Помочь мне, опять же, никто не сумеет – ни у кого ни в нашей смене, ни в других подхода к Барсику нет. А я эту животину видел до того всего-то два раза. Угощал его мясом через решетку, разговаривал – вроде как познакомился. Но мясо через решетку – одно дело, а вот зайти к нему на пост, на его жилплощадь, да еще и цепь взяться распутывать – такой наглый оборот явно пахнет керосином. А куда денешься? Ну и захожу потихоньку, говорю с ним смиренным голосом. В глаза не гляжу, прямо не иду. Мало ли, неправильно поймет. Однако он, вижу, понимает как надо. Хоть и напрягся немного, но спокойно стоит и даже то и дело отворачивается – цепь запутавшуюся и свою беспомощность показывает. А там вот что случилось: когда летом расчищали территорию от кустов, поленился кто-то пенек вырубить. И торчит из земли чекрыжина в ладонь всего длиной, да на ней зато рогульки торчат во все стороны. А на эти самые рогульки цепь намоталась – витков, наверное, пять. И так плотно, крепко, коротко. Шею собаке и то вниз пригнуло. Конечно, будь цепь на блоке закреплена карабином, задача решалась бы куда легче. Да в том беда, что заклепана она и на блоке, и на ошейнике. Потому выбор невелик: или цепь распутывай, или ошейник снимай.

Даже если и не был бы ошейник для надежности прошит медной проволокой, снимать его вот так запросто со злобной собаки – себе дороже. Если сразу меня не сожрет, то как я на нее потом этот самый ошейник опять надевать стану? И так, и эдак риску хватает. Но, по крайней мере, распутывая саму цепь, я хоть собаку не упущу, да и шансов удрать, пусть и с кровью, у меня побольше будет. Стало быть, надо распутывать. А как это сделать? Палкой такое дело размотать нельзя: сама по себе палка – элемент провоцирующий, вряд ли собака хорошо к ней отнесется, тем более, когда этой папкой возьмешься за цепь дергать; а коли не получится так распутать, то потом уж точно с голыми руками туда не сунешься. Значит, надо все сразу делать именно руками. Просто наклониться, оно, ясный пень, с одной стороны кажется безопаснее – легче отскочить. А с другой – нависнешь над собакой, да еще тянешься, будто чего украсть хочешь, – опять же не поймет. Ну и опустился я на колени, так на коленях к нему боком потихоньку ползу да ласковые слова напеваю со всей возможной задушевностью.

Дотянулся до цепи. Боюсь, конечно. И об этом тоже ему рассказываю. А как не бояться, тут на месте бедной собаки и ангел, наверное, давно бы озверел. Попробуй постой-ка так на морозе примотанным со вчерашнего дня, да к тому же голодным! А страшнее всего было цепь натянуть да за нее еще сильнее голову Барсикову пригнуть вниз. Хоть и проделал я указанную манипуляцию насколько мог осторожно и мягко, продолжая петь комплименты, но для собаки, тем более – взрослого кобеля с норовистым характером, это ведь унижение, да еще какое.

Если учесть, что мне к тому же пришлось встать перед ним на четвереньки, а морда Барсика оказалась прямо над моей голой шеей, то ощущения мои, сами догадываетесь, были далеко не идиллическими. Не удержался я, покосился на песика. И что меня тут изумило: он-то прекрасно сообразил, что я жутко трушу, и, чтобы показать мне свое миролюбие, подчеркнуто демонстративно отвернулся в сторону и вздохнул выразительно: дескать, чего уж, делай что нужно и не бойся, я же все понимаю… И пока я возился с цепью, он так и смотрел в сторону. Глянет на меня коротенько – не терпится же освободиться – и опять деликатно отворачивается. В общем, размотал я эту проклятую цепь, потихонечку отползаю, чтобы не сразу рядом ним встать. А Барсик тряхнул головой, посмотрел на меня довольнехонько и первым делом отбежал шагов на пятнадцать; остановился там и все так же, поглядывая и демонстративно отворачиваясь, дожидался, пока я не выйду за дверь. Надо признаться, ноги меня держали не очень.

После, когда я ездил кормить собак, Барсик меня встречал вполне приветливо. Не ласкался, не крутил хвостом, а с достоинством, вежливо отходил подальше, разрешал войти и забрать пустые миски (а их там накапливалось иногда по нескольку штук), ждал, какой бы голодный ни был, пока я налью и поставлю ему кашу, и лишь потом, когда я закрывал дверь, бежал к еде. Все боялся меня напугать.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:29 | Сообщение # 12
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

О пижонстве


Выпендреж отличается от пижонства, как авантюра от аферы. Выпендреж – это проявление куража – того необходимого настроя, состояния духа, без которого не бывает по-настоящему красивой дрессировщицкой работы. А когда она красива? Когда сложна, когда на грани фола, но при этом риск просчитан или предугадан до мелочей. Когда мастер управляет ситуацией, которая, как показалось бы стороннему наблюдателю, не может уже оставаться подконтрольной. То есть эффектный выпендреж без сучка и задоринки – черта работы профессионала.

А пижонство произрастает не из куража, не из неодолимого стремления к совершенству, а из самоуверенности, из гонора либо из пофигизма. Оно лишь только на первый взгляд сходно с выпендрежем. Пижон не владеет в полной мере интуицией и расчетом, а надеется на ту кривую, которая вывезет. Уповать же надо на предусмотрительность и мастерство, а не на одно только случайное везение. Потому пижон может провалиться и опозориться в самой обыденной ситуации. В пижонстве нет надежности. Пижон, который таков по складу своей личности, ощущает свою несостоятельность и зачастую натужно выпячивается не в сложном, не там, где можно оценить высокий класс работы, а на дешевке, на банальном. Ему никогда не хватает скромности и здоровой самооценки. Так, например, дрессировщик, хвастающий своими шрамами, оставленными на нем собаками тогда, когда можно было с тем же результатом обучения обойтись без единой царапины, – типичный пижон. Настоящий профессионал стыдится своих ошибок.

Пижонство – свойство дилетанта, который хочет казаться профессионалом.

1

В Кирово-Чепецке общегородским праздником был День химика. Как сейчас – не знаю, но тогда он отмечался почти всеми кирово-чеп… (чепчиками? чепцами? а вот и неправильно – чепчанами!), потому что значительная часть городского населения трудилась на химическом комбинате, а не менее значительная по причине разногласий с советским законодательством пребывала на «химии». И немного было семей, в которых хоть кто-нибудь не относился бы к той или иной причастной празднику категории. На таких торжествах заведено предварять истинно народные гуляния всякими более культурными мероприятиями, не связанными напрямую с обычаем неумеренного потребления горячительных напитков. Наряду с самодеятельностью и спортсменами для показательных выступлений иногда приглашали и собаководов из общественных организаций. Но поскольку о нас вспоминали в последнюю очередь (как правило, лишь когда выяснялось, что нужно заткнуть какие-то не предусмотренные сценарием дыры), то редко упреждали об этом заранее. А ведь показуха с собаками, какая бы ни была она простая, времени на подготовку все равно требует.

И вот, огорошенный за три дня до праздника такой новостью, заседал как-то актив общества «Содействие» и обдумывал программу выступления. За такой срок, все понимают, не то что стоящих номеров не подготовить, но даже и людей с приличными собаками собрать вместе невозможно. Но так или иначе, а выкручиваться надо. Решили ограничиться примитивом: для разогрева публики – одновременной работой щенков, благо они как раз обучение по курсу послушания заканчивают, ну и – основным блюдом – кусанину покрасивее надо изобразить, без нее никак. Любит народ атавизмы свои пещерные насытить, посмотреть на телесные терзания и лязг зубовный в исполнении ближнего своего и группы свирепых хищников. Не сомневаюсь, что в массе своей зрители предпочли бы на месте собак видеть берберийских львов. Увы, за неимением последних, а также ввиду неумолимого прогресса общечеловеческой морали им приходится довольствоваться лишь нашим нынешним, слишком цивилизованным и хилым эрзацем гладиаторского единоборства, где кровь может пролиться только исключительно случайно. Но ведь надежда остается! Опытным путем определено и многочисленными наблюдениями установлено: народу можно любой красоты и сложности показуху предложить, но если не будет в ней «кусачек», то невелика в его глазах цена будет этой показухе. Что тут поделаешь, всякий релаксирует в меру недостатков своего воспитания, и данный выбор еще не из худших. Как гласит вечно живая мудрость, «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не», а далее по вкусу: героином, однополой любовью, политикой, ядерным чемоданчиком… В общем, альтернатив в избытке. Но руководству клуба углубляться в социально-моральные проблемы ни к чему, для нас главное то, что надо угождать публике, потакать ее пристрастиям – тогда и без качества можно обойтись. Этот основной закон шоу-бизнеса и в ту пору был прекрасно известен в любом клубе служебного собаководства. И, естественно, дрессировщики, которые занимались показухами, никогда не отнимали у народа его последней надежды на кровопролитие – самим невыгодно.

Кого будут кусать, это понятно – меня. А кто? Давайте, говорят, Иргу попробуем.

Ирга – матерая «немка», не шибко ладно скроенная, но зато из очень прочного материала. А башку ее из-за размеров иначе как чайником и не называют. Пару клыков к тому времени она себе уже наполовину обломала, но радости кусаться от этого не утратила. Давно ее, правда, по-серьезному не проверяли, да и скоростью атаки она никогда не отличалась, однако челюсти у нее что надо.

Одно плохо – защитный рукав поистрепался, совершенно непрезентабельно выглядит, стыдно с таким на люди выходить. «Ничего, – думаю, – сошью другой. Хороший – не успею, но, чтобы разок сработать под собачкой хватило, какой-никакой сварганю». И сварганил, именно что «какой-никакой», на скорую руку. Мы как раз на питомник новый дрессировочный костюм получили. А эти дрески тогда стали делать ну до того пакостно, совсем не так, как раньше.

Прежние-то крыли толстенной парусиной, ваты на подкладку тоже не жалели и прошивали на совесть – настоящим льняным суровьем. Оно, конечно, все равно не современная синтетика, но запас прочности был изрядный – рукава и штанины поначалу еле гнулись, приходилось палками полдня расколачивать, чтобы пользоваться можно было. А потом, по мере того, как экономика становилась все более экономной, парусину заменили хлипким брезентиком, ваты здорово поубавили, вместо суровых ниток стали использовать обычные, какими рубашки шьют.

Дошли до того, что по скаредности и припуска на швах не предусматривали, и немало из-за этого было случаев, когда собака первой же хваткой отрывала напрочь рукав, оставляя фигуранта в состоянии крайнего недоумения и повышенной опасности. В общем, ситуация как в советском автомобилестроении с выпуском «жигулей»: первая партия – катайся на здоровье, а тем добром, что потом начинали гнать на поток, без превентивного ремонта мог пользоваться только доверчивый дурак или самоубийца. Вот и у нас, в служебном собаководстве, идиотов да мазохистов вращалось не то чтобы очень уж много, а поэтому дрескостюмы сразу по получении пускались в творческую переработку: тут подшить, там усилить…

Взял, значит, я штаны от этого костюма, одну штанину в другую продел – чем не защитный рукав? Кусок войлока между штанинами вставил, поближе к локтю. Надо бы подложить и второй, чтобы кисть понадежнее прикрыть, да возиться не хотелось. «И так, – думаю, – сойдет.

Если на встречной атаке собака ударит в локоть и попадет по нерву – удовольствий на полчаса точно хватит. А кисть, ну уберу кисть, разве ж не успею?» Подшил все быстренько, лямочки-тесемочки приладил и прочее. На всякий случай проверил свежеиспеченный продукт на молодых кобелях (старых – ну в баню: порвут еще, потом опять сиди с иголкой!). Пробивают чувствительно, конечно, особенно как раз на кисти. Но терпеть можно. С тем назавтра и пошел на показуху.

А мероприятие на футбольном стадионе. Стадион переполнен. Публика в основном уже тепленькая. Собак завидели, шумят, крови жаждут.

Вот щенки под слабые аплодисменты отработали, пора и нам с Иргой на выход. Хозяйка держит ее у одних ворот, я бегу от других. Прикидываю, как бы это нам с жучкой встретиться точно в середине поля. Рассчитал расстояние, махнул стеком – Иргу по этому сигналу отпустили, и полетела она, да с таким небывалым у нее азартом, что я даже удивился: во раскочегарилась, старая плесень! Прибавляю ходу, чтобы все-таки в центре поля с собакой столкнуться, кричу, прутом над головою размахиваю. Тогда общепринято было встречать собак на быстром беге, лоб в лоб, жестко, а не как сейчас – с уходом в сторону, мягким приемом, разворотом под собаку и «дорожками» (для неосведомленных: «дорожкой» называется фортель, привнесенный в дрессировку, похоже, из области балетного искусства, когда фигурант в момент хватки доворачивается на собаку так, что оказывается бок о бок с ней, а затем, осторожно приглаживая ей шерсть той мухобойкой, которую нынче принято использовать вместо стека, бежит на пару с собакой несколько метров по прямой). Очень ценились овчарки, которые при сближении с фигурантом не тормозят, а наоборот, наддают скорости и вылетают на него дальним и высоким прыжком с трех, а то и с четырех метров. Но собак с таким прыжком в самых лучших из рабочих – старых восточногерманских линиях – было немного. А высшим классом считалось, если собака, изогнувшись в броске, ухватит крепко за плечо и, пролетев своим корпусом мимо, закрутит фигуранта в пируэт и уронит на землю. Или, еще лучше, если протаранит так, что у фигуранта ноги вперед вылетают и шмякается он на пятую точку опоры, а то и на спину. Но Ирга, как и почти вся ее родня, работает без прыжка. Поэтому, чтобы эффектно смотрелось, надо принять ее очень точно, почти до сантиметра, на приподнятый локоть и только в последний миг немножко отклонить корпус от прямого удара. А тут я вижу, что этот раззадоренный сучий потрох явно ошибается с прицелом. Дистанции осталось всего ничего, и если не поберечься, то Ирга с разлету проскочит под рукавом и влепится мне в живот. Поскольку мне по ряду причин претит подобное развитие событий, я несколько сбавляю обороты и начинаю прежде времени уходить в сторону. Ирга в ответ меняет траекторию своей атаки, и в следующее мгновение… А в следующее мгновение у меня в глазах темным-темно! На трибунах стоял ор, и вряд ли кто слышал, как орал я. А я орал, потому что в полном соответствии с законом подлости эта змея подколодная поймала меня за ту самую кисть, которую неохота мне было накануне защитить получше, прикрыть лишним куском войлока.
Через долю секунды прихожу в себя, но пребываю при этом, как выясняется, в более горизонтальном положении, нежели ранее. Приподнимаюсь на три конечности. Четвертую, которая в рукаве, Ирга мне не отдает, тянет, зараза, к себе. Вижу, подбегает испуганная Флюра, Иргина хозяйка, лицо у нее белое, глаза по восемь с половиной копеек. Кричит:

– Ирга, фу! Рядом!

Ирга – девочка покладистая: выплюнула меня послушно, хоть и с сожалением, и села у хозяйкиной ноги.

Некоторое время меня не покидало ощущение, будто кто-то только что зажал мою руку в слесарные тиски и от души крутанул вороток. Потом кисть просто онемела. Я стряхнул рукав, глянул на нее: ну да, слегка раздавленная, немножко ободранная. Пальчики сгибать-разгибать еще с четверть часа другой рукой пришлось. Недооценил, ох недооценил я Иргину хватку.
Под восторг трибун идем к выходу. Нас встречает, пытаясь перекричать шум, встревоженный организатор:

– Ну что, что-то не получилось, сорвалось?

– Да с чего вы взяли? Все получилось. Вот только гораздо лучше, чем кое-кому хотелось бы!

…Теперь, спустя почти двадцать лет, думаю: ну что мне мешало сразу сшить рукав как следует или, в конце концов, загодя проверить и атаку Ирги, и надежность рукава? Ответ один – пижонство. На «авось» понадеялся.

2

Нет-нет, нельзя несерьезно и безоглядно относиться к собаке, которая по-настоящему умеет кусаться, и особенно если она собирается цапнуть не абстрактного кого-то, а вполне конкретного тебя.

То ли годом, то ли двумя позже отправились мы небольшой компанией поглазеть на выставку, которую проводил захиревший к тому времени по причине неконкурентоспособности досаафовский клуб. Сидим мирно, пьем пиво, никого не трогаем. Только ловим, конечно, косые взгляды, потому как неспроста захирел тот клуб, а при самом активном содействии нашего «Содействия».

По всем правилам хорошего тона, досаафовцы перед началом работы рингов и в перерывах для привлечения, как водится, зрителей и пропаганды своей деятельности проводят показательные выступления. И все бы ничего, да только собак, которые для показухи годятся, у них в клубе всего две. Вот этих двух и пускают на задержание то этак, то так. Собачки, надо сказать, в атаке смотрятся вполне и вполне: бегают быстро, прыгают неплохо и кусают высоко. Правда, и веса, и силы у них маловато, по каковой причине фигурант как может им подыгрывает, всякий раз при нападении на него не очень умело, но старательно падая, а иногда и кувыркаясь.

Фигурант этот, Вова – высокий и румяный юноша с насквозь прозрачными глазами, в общении весьма нетерпимый и вспыльчивый, а уж самолюбивый – еще похлеще, чем я был в его возрасте. Независимо от того, знает или не знает, всегда все упрямо делает по-своему, и нет, кажется, такого поворота, на котором бы его не заносило. Разумеется, уже считает себя большим специалистом. Дрессировочный рукав на Вову надет не самый крепкий, но с учетом качества принимаемых собачек хватит ему и такого.

Бегает себе Вовочка и бегает, падает да и падает – ну и леший с ним, нам-то какое дело! Мы гораздо похуже фигурантов видывали, которые и на его уровне стуфтить бы не смогли. Так что даже не смеемся громко, хотя есть над чем. Одна из кусающихся-то собачек – Вовочкина, да и другая его прекрасно знает, так что это все игра на публику, к тому же не в лучшем исполнении: то поторопится фигурант упасть, то, наоборот, запоздает.

Но вдруг откуда-то сзади, малость пошатываясь, выходит не ахти какой трезвый Витя, человек с характером прямым, тяжелым и размашистым, как у Стеньки Разина, и контрастным ничуть не менее, чем у атамана Кудеяра. При определенных обстоятельствах он вполне мог бы олицетворять собою тот самый пресловутый русский бунт. А на поводке у Вити – его «альтер эго» Осман, немецкая овчарка, очень многим напоминающая крокодила – и обликом, и нравом. Топор, или лом, или ружье сделали Османа колченогим – я уже не припомню, но нимало не сомневаюсь в окольно достигавших меня слухах, что со всеми перечисленными инструментами, находившимися в чужих руках, он в разное время чересчур близко знакомился и что знакомства эти всегда гораздо дороже обходились как раз обладателям инструментов. Речь правдолюбца Вити, от души приправленная подходящими ко всем случаям жизни русскими устными выражениями, была по обыкновению немногословной:

– И че ты (…) мне тут (…) показываешь? – обратился он к фигуранту. – Ты (…) вот под Османа сходи.

Осман, явно одобряя мнение хозяина, со спокойным интересом повернул к Вове свою нелепо длинную, испещренную вдоль и поперек шрамами всевозможной конфигурации, здоровенную морду.

Вовочка не стерпел грубых слов, зарделся от обиды:

– Ну и что? Ну и схожу!

Мы, конечно, не друзья досаафовцам, но раз такое дело, скорее вскочили – и к ним. Слово не воробей, и мальчишке, переполненному глупой гордостью, понятно, сдержать его придется. Но как-то без кровопролития хотелось обойтись, хотя бы без особого. Мы и давай уговаривать Витю и ничего еще не понявшего Вовочку, чтобы Османа пускали не более чем с двадцати шагов. Слава Богу, уговорили. Обычная средняя собака чем дальше бежит, тем слабее атакует – на бегу запас ярости у нее выгорает. Потому настоящая проверка характера, как было в ту пору на гэдээровском «керунге», делается только при дальнем пуске – с девяноста метров. А таким хладнокровным бойцам, как Осман, два десятка шагов или две сотни – нет никакой разницы. Только знаем мы, что если вблизи – то сможем еще упросить Витю, чтобы собаку отозвал поскорее. А будет пуск дальний, Витя, и в трезвом-то виде не терпящий никакой фальши, не упустит случая, ну, не скажу – поиздеваться, а так, слегка поглумиться, и спешить уж точно никуда не станет. И хорошо тогда, если Осман, давно познавший вкус живого мяса, просто порвет, а не покалечит, а то и не выпотрошит слишком самонадеянного фигуранта. Ему на это пары лишних секунд за глаза хватит.

Пустили. Вовочка готовится принять Османа в лоб, с ударом до хватки, и ладно еще, не бежит, а идет к нему навстречу. А этот убивец неспешно и почти лениво скачет, хромая на все четыре ноги, и только в последний момент неожиданно и резко маханул с такой прытью, что не успел Вовочка приложиться к нему стеком. И чему мы все потом удивлялись, что не только опытным и могучим противником оказался Осман – в этом ни у кого, кроме Вовочки, никаких сомнений и прежде не возникало, – но еще и чертовски благородным. С его-то людоедской славой! Как только захлопнул он свою мясорубку (а вернее сказать – костоломку) на рукаве да тряхнул чуть головой, так сразу и понял, да и мы все тоже поняли: достал. Ну и держит себе рукав, негромко порыкивает в порядке предупреждения дальнейших эксцессов, а добивать и не думает. Хотя – вот он, клиент: спекся мгновенно, бери его голыми руками. Стоит Вовочка бледнее бледного, ручки опустились, глазки в кучку, и не то что дернуться, а ни вздохнуть, ни охнуть не может. Совместными усилиями растормошили мы Витю, отозвал он нехотя Османа. Вытащили тогда абсолютно никакого Вовочку из рукава, посмотрели: как и следовало ожидать, ни одной дыры нет. Просто сжал Осман с жуткой силой свои крокодильи челюсти, вот тебе и болевой шок. Синяк, конечно, на все предплечье…
Глянул на это исподлобья Витя, пробурчал себе под нос:

– А не будет выпендриваться!

…Нет, не прав, не прав был Витя: никакой это не выпендреж, а самое что ни на есть пижонство!
Что я с показухой вляпался, что Вовочка, что «авось», что «небось» – никакой по сути разницы.

О таких пижонах, как мы тогда, в старом анекдоте и сказано: «Летать не умеют, а туда же – выпендриваться!»


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:31 | Сообщение # 13
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

Помешанный Карам


Что говорить, впечатляюще красив был этот «азиат» – мощный, яркий и очень, очень выразительный. Недаром пользовался успехом на выставках и спросом в разведении. И немало детишек наплодил. А жаль.

Я с ним близко познакомился по месту его жительства – в питомнике автозавода, когда устроился туда работать вожатым. Времени на знакомство с собаками не слишком много было выделено, и напрасно я его не терял: каждую свободную минуту ходил налаживать отношения, разговаривал, подкармливал сквозь решетку. Кого-то из зверей больше кусочки прельщали, а кому-то хотелось общения. Были там и записные злодеи, и даже пара патологических отморозков. Но и добряков, и трусов имелось в достатке – даром что все считались караульными, которым вроде бы по одному лишь званию уже полагаются злоба и бесстрашие. А Карам вел себя спокойно и флегматично, поднесенное мясо принимал как должное, агрессии же ни в коем виде не проявлял. Правда, теперь вспомнить, так, пожалуй, разок-другой я и заметил искоса его нехороший взгляд. Ну да сейчас, может быть, лишь кажется, что заметил, а на самом деле это просто стершаяся отчасти память воображением дополняется.

В течение четырех суточных смен собачки и я друг к другу привыкали. Но вот отпущенный на установление контактов срок истек, и впервые мне предстояло кормить размещенных по вольерам разношерстных друзей человека совершенно самостоятельно. Удивило меня, конечно, что никто из бригады со мной вместе не вышел – это не дело ведь, по совести говоря, без подстраховки новичка оставлять, – но, как говорится, в каждой избушке свои погремушки, мало ли что за обычай тут заведен! А обычай, как выяснилось в тот день, был в ходу самый сволочной – крещение боем. Меня нарочно никто не стал предупреждать о Карамовом дурном нраве.

Хожу вдоль клеток, разливаю кашу по мискам. Не решаюсь зайти за пустой посудой только к кусачему «южаку» Амуру да к старому, больному и вечно раздраженному «азиату» Закир-хану. Эти славны своим гостеприимством и без доброго потчевания наружу вряд ли выпустят. Потом-то с Амуром мы поладили, и как при необходимости загнать Закир-хана в будку я тоже уяснил, хотя без крайней нужды старался старика не беспокоить. А к Караму в вольер вошел тогда без особой опаски. Ведь чем ко многим прочим своим добродетелям хороши «азиаты» – совершенной предсказуемостью во взаимоотношениях, что с людьми, что с собаками. Прежде чем начнут действовать, всегда загодя покажут свои намерения, мирные или злые. Карам лежал себе расслабленно у дальней стенки, безмятежно глядел на меня, и ни угрозы, ни беспокойства в нем не чувствовалось. Миска его стояла посередь вольера, и, в общем-то, подойти и плеснуть в нее каши не представлялось нарушением правил поведения, чреватым какими-либо неприятностями. Если кобель намекнет, что ему не по вкусу вторжение полузнакомого человека на его территорию, то я успею без спешки, не обостряя ситуации, ретироваться. Изливая непрерывный поток ласковых слов, неторопливо открываю дверь – ноль реакции. Захожу внутрь, приближаюсь к самой миске, наклоняю над нею ведро. Карам равнодушно отвернулся, потянувшись, встал и вялым шагом направился вдоль вольера мимо меня. Обычно так собаки показывают сдерживаемое и потому отчасти перенаправленное желание поскорее проверить содержимое миски – более из любопытства, нежели от голода. Конечно, не очень приятно то, что проделанным маневром пес, по сути, уже отрезал мне путь к выходу. Но суетиться по сему поводу не пристало. Нужно продолжать делать свое дело спокойно и размеренно, притом всевозможно и старательно излучая доброжелательство.

Шансы разойтись миром очень высоки до тех пор, покуда я двигаюсь плавно, но уверенно и никакого мандража либо агрессии собака во мне, в моих шевелениях, мимике, взгляде и голосе не заметила.

Наливаю я, значит, Караму каши, а сам слежу за ним неотрывно. Но не прямо смотрю – тут на матерого кобеля с лидерскими замашками обращать пристальный взгляд абсолютно противопоказано, иначе можно сходу охапку с гаком пилюль огрести на совершенно законных основаниях, – а наблюдаю боковым зрением, благо оно у меня полностью отвечает требованиям профпригодности. И совсем не зря, как выясняется, наблюдаю. Зверь зашел немного сзади, развернулся на меня, сверкнул позеленевшими разом глазами и подобрался для прыжка. Прыгнул Карам как-то вполсилы, даже лениво, ибо самоуверенно полагал, что я его коварства не вижу. А потому очень удивился, врезавшись раззявленной пастью в подставленное ведро. И хотя обладал он рожею размеров более чем приличных, однако же распахнуть челюсти шире нежданно встреченного сосуда не сумел.

В растерянности от непредвиденного препятствия аномальный «азиат» сел на задницу и пару мгновений осмысливал случившееся. Успев воспользоваться паузой, я прошмыгнул мимо него почти до самой двери, держа ведро двумя руками на уровне паха. Мысль беспокоила одна: не поскользнуться бы на пролитой каше. Заступничеством святых угодников не поскользнулся, повезло. Повторный бросок отражен ударом снизу, после чего я выскакиваю за дверь и захлопываю ее за собой. Карам ломится следом. На беду, щеколда оказалась прижата дверью, по каковой причине сразу закрыть остервеневшую скотину не удается. Всей своей немалой массой гад напирает изнутри и одновременно пытается сквозь стальные прутья добраться зубами до моей руки. Но прутья наварены часто, и клыки едва задевают, не цепляя, лишь брезентовую рукавицу. Вольер на полметра поднят над землей, и потому наши с Карамом физиономии находятся примерно на одном уровне. Вижу, что взгляд у него совсем уж ни на что не похож, разве что на лампочки зеленые, и осознаю, что коли дверь не удержу, то тут мне и хана полная. А держать трудно: земля обледеневшая и ноги твердо поставить не удается.

Минут пять мы так бились, я уже стал слегка паниковать. И вдруг пес будто выдохнул из себя что-то, обмяк, глаза его обрели прежнее, надменно-спокойное выражение, после чего он недовольно покосился на меня, глубоко вздохнул и медленно удалился в глубь вольера.

Мое возвращение напарники встретили с плохо скрытым разочарованием. Я с порога заявил, что к подлому идиоту Караму больше в жизни не подойду ни за какие коврижки. К кому угодно другому, но не к нему. И слово свое сдержал. За год работы меня ни разу не тронули даже психи-«южаки», не говоря уже о собаках других пород, для которых свойственно нормальное устройство мозгов, и уволился я без единой приобретенной дырки не только на шкуре, но даже и на одежде. А Карама как тогда считал, так и до сих пор считаю первой увиденной в своей жизни сумасшедшей собакой, с каковой разговор может быть только один и самый короткий: пуля в голову. Ведь у него, как мне потом сказали, подобные заскоки случались вполне регулярно и без всякой видимой причины. В один прекрасный момент взбредет в голову укусить – все равно кого – подойдет и укусит. С шокирующей непосредственностью и совершенной незакомплексованностью. Прямо-таки типичный персонаж американского боевика, срывающий свои самонакрученные эмоции на случайно попавших под руку и уже, наверное, потому, по мнению сценариста, плохих парнях.

Второго такого маньяка, и тоже «азиата», я встретил спустя несколько лет.

Обратились ко мне за помощью очень приличные люди, у которых жил огромный и на редкость красивый десятимесячный щенок. Этот подрастающий амбал (по возрасту – щен, а с виду – здоровенный лосяра: не соврать бы, но уже тогда, пожалуй, пудов четырех весом), обычно спокойный и уравновешенный, на протяжении нескольких недель периодически кусал их ребенка, а однажды ни с того, дескать, ни с сего, тихонько подойдя, цапнул и хозяйку. О мозгах и повадках «азиатов» я очень высокого мнения и предположил про себя, что здесь, скорее всего, имеются какие-то скрытые мотивы, о которых хозяева умалчивают по незнанию либо же не придают им должного значения. Например, вполне обычной в сходных случаях причиной бывает конфликтная ситуация вокруг собаки или ребенка. Такого рода вещи лучше всего выявляются в процессе жесткой дрессировки, когда становятся очевидными действительные отношения между людьми и собакой. Потому на первом занятии я попросил присутствовать всех членов их семьи.

Под принуждением щен вел себя отнюдь не скандально и не со злостным упрямством, а вовсе даже наоборот – вполне покладисто и благоразумно, вне зависимости от того, кто дергал за поводок и стучал стеком – отец семейства или мальчишка. Хозяева тоже показались с самой лучшей стороны: и любят собаку, и наказать не стесняются, и перегибов никаких не допускают. Пацаненок, что кусаный был, уж точно не нытик и не трусишка, держится молодцом. В общем, никаких подозрительных моментов за два с лишним часа интенсивной работы у нас не обнаружилось, хотя «азиатеныша» мы провоцировали вовсю, предоставляя массу возможностей проявить гнилые замашки, да и хозяев я напрягал крепко в ожидании, не замечу ли за кем истерической вспыльчивости либо других каких нервических закидонов. В чем же тут, интересно, корень проблемы, черт ее побери?

В промежутках между занятиями щен вел себя мирно. Мы его опять нагрузили будь здоров как, и опять ничего крамольного наружу не вылезло. А вечером того же дня звонок: клацнул, гад такой, снова по мальчишке и снова беспричинно. «Что ж, – говорю, – вечерок я ради такого дела освобожу да посижу у вас в гостях после следующей муштровки пару часиков, понаблюдаю за уродом в домашних условиях».

Ох и закрутил же я гайки на третий раз! Рядом с этим уроком прусская казарма времен Фридриха Великого показалась бы псенку, будь у него возможность для сопоставления, не более чем пионерским лагерем. Придирался я к нему похлеще недоспавшего старшины хохляцкого происхождения. Ну и где хоть одна, хоть чуть видная зацепка? Нет ничего.

Сижу в гостях, выбрав место с обзором самым наилучшим. Внимание к себе стараюсь не привлекать, по возможности молчу и лишний раз не шевелюсь. Под рукой у меня заряженный стартовый пистолет, толстый «боевой» стек, который собачьим зубам не под силу, и связанная узлами стальная цепочка. С полчаса ждал, и вдруг – вот оно! Проходит пацаненок мимо щена, в метре где-то, а тот, доселе тихо лежавший, как-то неестественно напряженно поднимает голову, бесшумно встает и начинает следом за ним красться, все быстрее и быстрее. Ах ты тварь хищная! С криком вскакиваю, кидаюсь наперерез и швыряю цепочку. Попасть не попал, но все-таки отвлек и атаку успел прервать. Уже готовый было к нацеленному броску, раздосадованный моим вмешательством «азиатеныш», оскалясь, переключается на меня.

Глазки у него мутные и определенно невменяемые. Бабахаю из пистолета дуплетом непосредственно перед зубастой харей. Грохоту столько – аж уши закладывает. Децибелы, используемые в больших количествах, против необстрелянных собак – средство чрезвычайно эффективное и на практике не раз проверенное. Акустический удар по барабанным перепонкам ошеломляет их ничуть не слабее, нежели неожиданное приложение ко лбу, с размаху, увесистого подручного предмета. (Лечение психических припадков музыкой рекомендовали, кажется, еще древние греки. Правда, неизвестно, что то была за музыка. Случаем, не бой ли в литавры над ухом? По крайней мере, самому знаменитому барду античности, Орфею, благозвучными аккордами спастись не удалось, когда взбесившиеся вакханки гурьбою набежали и жареный петух их в соответствующее место клюнул. А встреть он в тот миг разгулявшиеся сверх всякой меры женские массы в упор не сладким треньканьем, а громом артиллерийского салюта – и где были бы те вакханки? На основании неоднократно проделанных опытов, смело берусь утверждать, что выстрелы, при грамотном их исполнении, приводят в чувство озверевших млекопитающих и утихомиривают низменные инстинкты куда надежнее, нежели струны первой на всю Ойкумену кифары.) В частности, так произошло и в нашем случае. Пыхающего злобой мерзавца внезапно и своевременно произведенной канонадой унесло к стене едва ли не со скоростью звука.

Однако он, все еще дурной, по-прежнему недвусмысленно показывал клыки и горел желанием добыть чужой кровушки. А не перебьешься ли ты на сухом корме, голубь сизокрылый? Вот прослушай-ка для понижения аппетита еще раз ту же мелодию! И палю длинной очередью, от которой щен плотно вжимается в угол. Нависаю над ним, готовый продолжить акцию психического, а при необходимости и силового подавления криминальных настроений. Но тут мой пациент то ли вздрогнул всем телом, то ли мне так показалось, но вслед за тем он повел головой, и я увидел, что дикошарое выражение его мгновенно исчезло, сменилось нормальным.

Теперь предо мной была совсем иная собака – та, которую я уже достаточно хорошо изучил по проведенным занятиям, предсказуемая и понятная. Все еще агрессивная, но другая. Да разве с ней мне только что пришлось воевать? Самому в это не верилось.

Никаких определенных рекомендаций я своим клиентам не дал, попросил отсрочки на раздумье, а по пути домой все не мог избавиться от ощущения, что виденная картина мне почему-то аж до боли знакома. И лишь на выходе из метро вдруг вспомнил, когда и где столкнулся с подобным впервые.

Добравшись до телефона, звоню и прошу зачитать мне щенову родословную. Так и есть, Карам приходится ему дедом. И чего же я сразу насчет генов не подумал? Не иначе как склероз придвинулся вплотную. Пришлось извиняться за собственную глупость. Ну а дальше, понятно, рассказал, что знал о дедушкиных наклонностях, о бесполезности в связи с больной на голову наследственностью каких бы то ни было воспитательных мер и порекомендовал немедленно вернуть психически ненормального красавца на его историческую родину – в питомник, где прежде держали Карама. Сами наразводили, пусть сами и мучаются. А среди людей такому жить нельзя. Без него идиотов хватает.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:32 | Сообщение # 14
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

«Цыганская дрессировка»


Эта книга не только нужна, а очень нужна – для понимания людьми собак. Необходимость индивидуального подхода к каждому четвероногому здесь объяснена на различных примерах. Подробно изложены интересные моменты обучения, что может пригодиться любому владельцу либо дрессировщику. «Рассказки» напоминают о старых традициях дрессировки, которые, к сожалению, в нынешнее время преданы забвению.

Габидзашвили Т.В., постановщик эпизодов с животными в кино (с 1961 года)
«Рассказки» богаты замечательно тонкими и интересными наблюдениями за поведением собак. Особенно импонирует глубокое понимание каждой собаки как неповторимой личности со своим характером и судьбой.

Книга начисто лишена современного так называемого «гуманизма», в реальности то и дело приводящего к мучениям собак и их владельцев и часто кончающегося эвтаназией «неудобных» собак. Автор прямо и нарочито противостоит этим столь широко распространенным в сегодняшнем мире якобы гуманным взглядам. И он прав.
Поярков А.Д., старший научный сотрудник Института проблем экологии и эволюции животных им. А.Н. Северцова РАН, эксперт группы по семейству собачьих Международного союза охраны природы .

Саркастическая усмешка стоика и пафос идеалиста, сочность профессионального сленга и утонченность интеллектуала – широчайший спектр выразительных возможностей современной русской речи доступен этому автору, языковой одаренности которого может позавидовать профессиональный филолог.

Михальская А.К., доктор филологических наук, профессор, декан факультета журналистики Международного университета в Москве, почетный член Британского клуба псовой борзой.


ОТ АВТОРА – ДЛЯ ТЕХ, КТО ПРЕДИСЛОВИЙ НЕ ТЕРПИТ

Моей жене Ольге – первому читателю и критику

Даже умно написанное предисловие читать скучно, потому – чем оно короче, тем лучше. Все, о чем здесь повествуется, правдиво настолько, насколько мне оно запомнилось. Надеюсь, человек разумный не воспримет рассказки за прямое руководство к действию либо за методическое пособие, а просто отметит для себя, что, мол, и такое в дрессировке тоже бывает. На всякий случай предупрежу, что детям, а также беременным либо психически неустойчивым, равно с ними – «зеленым» и, кроме того, лицам из категорий, приравненных к вышеперечисленным, эта книга для прочтения не рекомендуется. Плохих слов здесь нету, но…

Если собака плоха от рождения или испорчена неправильным воспитанием, полным-полна ума, упрямства и хитрости или хотя бы необычна и своеобразна в поведении, то при ее дрессировке использование приемов и методик, детально изложенных и в классических, и в новаторских учебниках кинологии, нередко оказывается малоэффективным либо вообще бесполезным занятием. И пусть у дрессировщика существуют какие-то свои наиболее привычные, иногда до блеска отточенные схемы работы, перед ним вдруг возникает неизбежность импровизации, и тут порой внезапно рождается нечто оригинальное и достойное внимания даже читателя, не понаслышке знакомого с вопросами обучения и применения собак. Вот первая причина появления этой книги как собрания выходящих из общего ряда, но вполне реальных случаев.

Вторая причина – аж невтерпеж зудящая потребность выпустить накопившийся пар за пределы узкого круга и без того знающих дело профессионалов. Под прессом гнилой «политкорректности», не позволяющей называть вещи своими именами и давно пронизавшей бесчисленными стандартами всю кинологическую жизнь, опытные дрессировщики многие годы опасались публично говорить – во избежание буйного возмущения со стороны общественности, помешанной на идеалах абстрактного гуманизма, – каким образом в действительности, с использованием каких способов и приемов частенько приходится готовить собак для серьезной практической работы. Вольное или невольное утаивание далеко не всегда приглядной правды под гладким слоем крема, взбитого из слюней и сахара, приводит не только к отрыву теории от практики, а профессиональной дрессировки от любительской, но и способствует сдвигам в массовом сознании, искаженной трактовке законов справедливости, изначально, от природы присущих и нам, и собакам, и возникновению искусственной, напрочь оторванной от реальности шкалы морально-этических ценностей, приоритетов и установок. То есть служит одной из причин «американизации» умов, несказанно противной здравому смыслу. Между тем по мере роста количества выставочных чемпионов, собаки все очевиднее утрачивают мозги и характеры и оттого все чаще требуют руки именно профессионального дрессировщика. Но, увы, среди наших дрессировщиков гораздо больше специалистов по профессиональному выкачиванию денег из клиентов, чем умеющих грамотно и на совесть дрессировать собак. От души надеюсь, что мой читатель, выражаясь словами Г. Оберлендера, «не принадлежит к числу, слишком, к сожалению, значительному в наше время, тех „собашников“ и „дрессировщиков“, которые живут за счет глупости их ближних и, как кажется, очень хорошо живут». (Кстати, продолжив цитату далее, можно обнаружить замечательную параллель между немецким собаководством девятнадцатого века и российским века двадцать первого.

«Кинология – очень шаткое основание, на котором приютилось значительное количество подозрительных источников существования… и ни одно поле деятельности, кроме торговли собаками, не является более удобным для разных предприятий с теми, у которых в голове не все дома».) И может быть, кто-то с помощью этой книги сумеет понять, что такое есть дрессировка настоящая и что – липовая.

Ну и, конечно же, смешного в дрессировке хватает. Правда, преобладает юмор с циническим оттенком, а он не каждому по вкусу. Однако из песни слова не выкинешь – чем богаты, тем и рады. Всем на земле угодить никому и никогда не удавалось. А вообще-то мне не приходилось встречать стоящего дрессировщика, которого хотя бы время от времени не тянуло высказаться остро и смачно. Желание доставить немного удовольствия уважаемым коллегам – вот третья причина появления «Рассказок».

«ЦЫГАНСКАЯ ДРЕССИРОВКА»


Разных собак хватало в питомнике вневедомственной охраны при Кирово-Чепецком ГРОВД. Среди лучших караульщиков был серый кобель – западно-сибирская лайка тяжелого (хантейского) типа, с очень приличным, надо заметить, экстерьером, по кличке Дунай. В питомник он попал случайно. Прежде сидел где-то на цепи, вместе с этой цепью сорвался и ушел в побег. А у железнодорожного моста цепь в стрелке возьми да и застрянь. Ладно еще, узкоколейка – составы два раза в сутки только и ходят. Дежурный к нам в питомник позвонил, вожатые приехали, уговорили собачку минут за пятнадцать и забрали. Растравили потом Дуная немножко да и стали на посты выставлять.

Так вот, работал пес до поры до времени, ни шатко ни валко, пока не случилось ему охранять колбасный цех. Ну, это совершенно особая статья – так сказать, собачий курорт. Мы туда самых захудалых из караульной братии на откорм отправляли. Постоит там собачка неделю на блоке – и уже от каши морду воротит. А и как не воротить: у нее вдоль всего троса колбасы и мяса толстым слоем понабросано, ступить некуда. Работы особо хорошей не требовалось. Так, погавкать для приличия. Потому как всем воровать надо. А воруют – через забор перебрасывают, то есть для этого через блокпост надо проходить труженикам мясоперерабатывающей промышленности. Ну а в цехе коллектив небольшой, и если собака кого из них укусит да на больничный отправит, то план сразу под угрозой. По тогдашним меркам почти для любого руководителя это было пострашнее хищений.

Дуная и ни к чему было на тот пост выставлять, поскольку держался он всегда в хорошем теле. «Справный», как говорили вожатые. Но получилось так, что в это время подписал отдел охраны сразу несколько договоров с новыми клиентами. Понадобилось обеспечить собаками в один момент с десяток постов, а в резерве почти никого и не было. А в этом деле надо соображать, куда ставить собаку стоящую, а куда и «так-себешная» сойдет. В общем, когда все дыры заткнули, для колбасного цеха у нас остался один лишь Дунай.

Не прошло и двух недель, как звонит начальница этого самого цеха начальнику нашего отдела охраны и учиняет ему по всей форме скандал. Оказывается, приехала к «колбасникам» с проверкой какая-то комиссия и указала на непорядок: лежит на посту обложенная со всех сторон мясопродуктами, совершенно зажравшаяся собака и никоим образом не реагирует на приближение людей, тем паче посторонних. То есть натурально не обеспечивает никакой охраны социалистической собственности. Ну, майору Курочкину, понятно, скандал ни к чему. И хотя он в курсе всех наших проблем, моему непосредственному начальнику – старшему инспектору и вместе с тем младшему лейтенанту Гусеву – он доступно объяснил, что в течение трех суток инцидент этот непременно должен быть разрешен. Тот, конечно, сразу ко мне как к старшему инструктору, за все подобные безобразия персонально ответственному, с вопросом: что такое с разжиревшей скотиной Дунаем можно сделать? А делать-то нужно именно с ним, поскольку других кандидатов на сей высокий пост нету. Самые что ни на есть безальтернативные выборы. Да, впрочем, если бы и делать, так ведь у нас и фигурантов свеженьких, Дунаю незнакомых, чтобы позлили его как следует, никогошеньки не имеется и в обозримом будущем не предвидится. Вот тут я и вспомнил про цыганскую дрессировку.

У цыган хорошие собаки редко когда бывают. Хорошие у них обычно покупные. А из тех, которых они сами выращивают, почти все гадкие и ни на что не годные. Но уж если какая удается, то обзавидоваться можно. А все почему: потому что выдержать то, что называют «цыганской дрессировкой», способна только собака недюжинного ума и с железной нервной системой. Собственно, это и дрессировкой назвать трудно, и объяснить крайне сложно. Цыгане как-то по-своему понимают и лошадей, и собак, свои у них в этом пути. Вроде бы решают проблемы самыми простыми способами, а вот додуматься до этой простоты человеку с чуждым укладом мыслей почти и невозможно.

Как бы там ни было, а некоторые принципы цыганской дрессировки я тогда в общих чертах понимал, и понимал еще, что никак по-иному нам Дуная не переучить. Суть того, чего нам нужно добиться, была самая немудреная: вымуштровать пса так, чтобы он рвал всех – своих и чужих, – кто подходит к нему без определенного сигнала. И сигнал должен быть абсолютно понятным собаке, но чтобы посторонний человек догадаться о его значении никак не мог.

Таким сигналом стал таз, в котором обычно вожатый относил собаке кашу на пост. Есть таз в руках, значит – друг, нет – враг. Со стороны кто посмотрит, видит; собачке несут еду, она и радуется. И если уж она так рада каше, то за мясо-то и подавно пропустит. Попробуй пойми, что собака реагирует не на пищу, а на посуду!

Ну и все остальное тоже чуть сложнее, чем устройство молотка. Сплели из изолированной проволоки трехметровые кнуты, понавязали узлов на них, дабы ярче были впечатления, и насадили на метровые кнутовища. Дунаюшка сутки поголодал, само собой, а потом его посадили на короткую цепь у стенки (чтобы неловко ему было уворачиваться), бросили поблизости кнуты и с утра пораньше, благословясь, приступили.

Трудно, очень трудно понять собаке, за что ее вдруг так несправедливо и больно стегают – аж шерсть вылетает! – один за другим приходящие, знакомые и, может быть, даже любимые люди.

Наконец не выдержал, на меня огрызнулся. Сразу бросаю кнут, показываю пустые руки и ухожу с глаз долой. С четверть часа зверь отдыхает, обдумывает ситуацию. Потом я возвращаюсь, ласково разговариваю, показываю опять же пустые руки. Виляет хвостом. Ну что ж… Поднимаю кнут, возобновляю экзекуцию. Теперь Дунай огрызнулся гораздо раньше и злобней. Хорошо! Снова ухожу. Еще через четверть часа вместо меня к Дунаю выходит старый и добрый алкоголик Леша, вожатый, которого любят, хотя и не уважают, все питомничьи собаки. Его затем сменяет инспектор Гусев. Дунай уже не машет хвостом в ответ на ласковые слова и кидается с яростью при первом предъявлении орудия истязания.

Вот это очень и очень неплохо, пора и передохнуть. Подождав чуток, Леша несет ему в тазике немного каши, кормит, а затем уводит в вольер.

Через час, напившись чаю, продолжаем педагогический процесс. К вечеру к Дунаю без таза уже лучше не приближаться.

А на другой день мы изощрялись, устраивая псу всевозможные провокации с подбрасыванием мяса и уговорами, подходили к нему вдвоем и втроем. Закончили к обеду. Результат настолько замечательный, что на третий день, едва начав, понимаем: можно не продолжать, собака сделана. Вожатый отвез Дуная на прежний пост, привязал на цепь и едва успел отскочить – вот ведь бестолочь, забыл прихватить с собою таз!

Не закончился еще рабочий день, а майор Курочкин звонит в питомник. Смеется. Говорит, опять был разговор с начальницей цеха. Снова жалуется на Дуная – двоих покусал!

И это были только первые жертвы, возложенные вникшим в суть службы псом на алтарь цыганской дрессировки.

К сожалению, где-то через месяц уже прослывшего неподкупным Дуная не стало. Ночью в грозу ветром сломало дерево, а под тяжестью дерева оборвался электрокабель. Пес выскочил из будки на шум и погиб при исполнении своего собачьего служебного долга.


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
ВёхаДата: Суббота, 20.10.2012, 06:36 | Сообщение # 15
Группа: Администраторы
Сообщений: 422
Статус: Offline
Александр Власенко

Шутка


Это зимой было. Вятская зима не самая теплая, и на морозе милиционерам стало лень тренировать розыскных собак. Я-то вижу, что собаки застаиваются, форму теряют, ну и говорю начальникам, да и не один раз сказал: надо, мол, меры принимать. А те сами что-то тоже никак не могут раскачаться. Тогда захожу с другого конца. Пора, дескать, контрольную проверку по следовой работе устроить. Раскрываемость, кажется, падает. Вот на это уговорил. Ну и проверили.

Если кто не знает, проверка такая делается в условиях, предельно приближенных к практическим. А зимний след в промышленном городе – это не фунт изюму. Здесь не как на соревнованиях по дрессировке. Там что: на траве фоновые запахи природные, следовая дорожка одна-единственная и непрерывная – знай себе работай. Обучения способной собаке, по большому счету, почти никакого и не нужно. Ну, там, натаскать ее, чтобы нос от земли не отрывала, галопом не скакала, повороты четко проходила и оставленные вещи обозначала, – это труд небольшой, только времени много требует. И если собака позволяет себе иногда чуток расслабиться, прихватывает запах не с самых отпечатков ног, а немного в сторонке, под ветром, или принюхивается не как надо – не непрерывно, а через пару-тройку шагов, то, как правило, заметной разницы почти и не видно. А в городе асфальт, мазут, машины, люди бесчисленно снуют, помойки воняют, да еще бродящие повсюду собаки, а среди них и течные суки где надо и не надо метки свои оставляют. Тут уж, понятное дело, шаг в сторону – и нет как нет никакого следа. Ищи потом, псина, куда искомый след подевался, попробуй найди его заново среди тысяч других. А время между тем улетучивается вместе с правонарушителем и его запахом. Опять же, если собаку постоянно не тренировать и работу ее не контролировать, распускается она, и ко всяким другим интересным ароматам влечь ее начинает. И если дисциплина у ищейки крепко не поставлена, уйдет эта зараза со следа и раз, и другой, а после милиционер-кинолог может долго удивляться, с какого такого пива преследуемый преступник останавливался у каждого дерева и метил каждый угол. И непрерывным след в городе бывает только в исключительных случаях. Вот и получается, что розыскная собака должна не только тщательно вести поиск, но и включать звериную свою интуицию, думать головой, где может оказаться продолжение оборвавшегося следа. Кроме того, когда за двадцать градусов ниже нуля, редкая из овчарок способна долго работать чутьем: нюхают они слишком жадно, как пылесосы. А надо – как лайки, экономно, по чуть-чуть, тогда нос не заморозишь. Здесь как раз уже не собаке, а кинологу невредно бывает подумать. Которые думают, те носят с собой сухую шерстяную варежку и через каждые две-три минуты нос собаке растирают. Впрочем, преступники тоже мерзнут, поэтому редко требуется в такую погоду от ищеек – нюхать, а от кинологов – думать. Но всяко-разно понятно, что следовая работа в городе требует большого нервного напряжения собаки. А у собак способность выдержать длительное напряжение напрямую зависит от общего тонуса. И если организм по определению чахлый либо ослабленный от безделья, то крайне редко какая его обладательница годится к сложной поисковой работе.

Проверка закончилась швахом. И следы-то были не самыми сложными, а из восьми собак лишь две худо-бедно до конца их проработали. Остальные выдохлись и посрезались на половине. Вот когда начальники наконец встрепенулись. Мне, конечно, втык за недосмотр, а милиционеров, которые кинологи, лишили выходных и отправили в питомник заниматься собачьей физической подготовкой. А как зимой лучше всего наганивать собак? Ясное дело, буксировкой. Поставили мы всех милиционеров на лыжи, они собачек своих запрягли и – вперед.
Сидим мы в тесном административном помещении с теми кинологами, которые с утра до обеда по морозцу набегались мало не до упаду, гоняем чаи, играем в карты. И тут к нам заходит еще один, младший сержант по имени Сережа, парнишка веселый и шебутной, но просто на редкость безалаберный и вечная жертва всяких розыгрышей. А собака у него, между прочим, – очень и очень многого стоящий по статям и характеру и совсем вроде не глупый молодой кобель Гудвин, у которого, по сути, один только и есть крупный недостаток – не тому кинологу достался. А Сережа как раз на Гудвина мне и жалуется:

– Командую, – говорит, – ему «Вперед!», а он трюхает себе рысцой, а галопом бежать – так даже и не думает. Ленивый, сволочь, какой-то!

Я ему с самым серьезным видом:

– Слушай, он же у тебя пожрать любит! Там в коридоре у вожатого Леши удочки стоят. Ты возьми незаметно одну, леску оборви, а к концу удочки привяжи шмат мяса. Дай Гудвину понюхать и держи впереди него. Где нужно повернуть – в сторону веди. Понял?

– Ага!

Когда ободрившийся Сережа вышел за дверь, мы дружно над ним поржали, живо представив себе, как Гудвин отнесется к очередному чудачеству своего напарника. Но сходить посмотреть, что из этого получится, никому не захотелось. Опять сидим, режемся в дурака.
Минут через пятнадцать дверь распахивается, на пороге запыхавшийся и раскрасневшийся Сережа:

– О!.. Полтора километра в одну сторону – галопом! Полтора в другую – галопом! Еле поводок удержал!

Мы с ребятами переглянулись и, разом схватившись за животы, с реготом сползли под стол.

Может быть, конечно, собака и не всегда вылитый портрет хозяина, но хоть в чем-то сходство у них ну обязательно найдется!


"Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы друг с другом." Й. Швейк
 
Форум » Домашние собаки » Чтобы друг оставался другом » Александр Власенко. Секреты опытного дрессировщика.
Страница 1 из 212»
Поиск:

При создании данного сайта ни одно животное не пострадало © 2017
Бесплатный конструктор сайтов - uCoz